Форель разбивает лёд

— Мне не нравится слово «буллинг», оно неродное и бессмысленное. Буллинг, пожалуй, это когда тебя просто оскорбляют и опускают головой в унитаз. Обидно, конечно, но… Это значит, что в стае ты самый слабый и сам виноват. А гнобить — это когда изо дня в день ты слышишь самое темное и неприятное, из того, что тебе слышать не хочется. И у тебя есть силы огрызнуться в ответ, но в определенный момент понимаешь, что все это правда.

— Я бы поспорила, но пусть будет так. Что же ты такого услышал о себе?

— N. вытащил из меня самое затаенное и нездоровое: болезненный эгоизм и высокомерие, отвращение к миру, страх одиночества, душевную пустоту. Я думаю, он сам не ожидал, что так войдет во вкус, ведь вполне невинные подколы из-за того, что девчонка, которая ему нравилась, влюбилась в меня, потом переросли в жестокую и оскорбительную перепалку, которой не было конца. И тут два варианта: или вырабатываешь иммунитет и меняешься, или тебе постоянно хочется сдохнуть. А мысль, она же материальна! Ха-ха. Я выбрал первое и влюбился.

— Малахов отдыхает. Нетрадиционные методы медицины?

— Нетрадиционные для нетрадиционных! Хотя ничего экстравагантного в этом не было. Правда жизни в том, что тебя никогда не начнут ненавидеть без причины. Ненависть сидит в тебе самом, а не в душе обидчика. N. ненавидел во мне не то, что я отличаюсь от других, не то, что я увел его девушку, и даже не то, что он оскорблял меня, а я продолжал смотреть на него влюбленными глазами. Он чувствовал и ненавидел во мне презрение, которое я неосознанно испытывал к окружающему миру.

— Это сложно для моего понимания. А попроще?

— Оскорбление будет для тебя оскорблением, если ты резко на него реагируешь. Это как смысл, которого нет, пока ты его не выдумал.

— Парадокс «Алисы»? — вспоминаю я цитату из начала разговора.

— Да, он самый, только наоборот! Если оскорбление отзывается в тебе, значит, отчасти ты с ним согласен и поэтому чувствуешь боль. Если ты спокоен, принимаешь себя и мир — оскорбить тебя невозможно. N. указал мне мои слабые места. Если бы не полгода ожесточенных и резких перепалок, я бы сам в себе не разобрался. Влюбленность была странной, но, пожалуй, естественной реакцией: мне было семнадцать, я все это время сдерживал свои эмоции, все они обрушились на меня со всей силой, как ледяной водопад. Конечно, я никогда не признавался ему в своих чувствах, однако пережитое мной за это время помогло преодолеть ледяную стену отчужденности.

— Вы общаетесь сейчас?

— Нет, но на выпускном N. попросил у меня прощения. Ни с того, ни с сего подошел и сказал: «Извини». Я честно ответил, что не стоит, ведь я сам был виноват и его провоцировал. Моя терапевтическая влюбленность к тому времени уже сошла на нет, но я был ему безмерно благодарен.

— Неожиданный хэппи-энд! А грустные истории будут?

— Куда без них? Из самого грустного — это мой неудачный каминг-аут.

Третий удар: неприятие

— Если задуматься, грустного было предостаточно. Одиночество, пока не встретил Костю. Однажды лежал в больнице: подкараулили и побили в подворотне. Как-то уволили из-за сплетен с подработки. Меня спасала одна простая мысль: дело не в моей ориентации, дело в том, что я отличаюсь от других. Ты можешь быть геем, можешь быть толстым, слишком некрасивым или наоборот — для общества неудобно, если ты отличаешься от других. Что бы ни происходило, я всегда оставался верен себе и своим принципам, берег мой маленький, но уникальный мирок и это действительно спасало.

Очень большая разница, перед кем ты совершаешь каминг-аут. Допустим, с друзьями мне было проще, я просто был честен с ними: не афишировал, но и не скрывал, поэтому, если кому-то что-то не нравилось, отношения заканчивались сами по себе. Самые стойкие и верные оставались. Из взрослых все рассказать я решился моей учительнице по фортепиано. Мы были очень близки и дружны, много общего: любимые книжки, фильмы, страсть к философским разговорам, музыка в конце концов… Поэтому даже когда я закончил музыкалку, я часто заходил к ней на чай. Вот так и в этот раз. Был март, по-весеннему солнечно, радостно и ужасно холодно — стояли морозы. В душе был страшный диссонанс от этого несоответствия! У Надежды Павловны был особый сервиз для гостей. Мне ужасно нравилось, как она доставала его из шкафа, ставила передо мной изящную белую чашечку с блюдцем и спрашивала: «Что будешь, Сашенька? Варенье или конфеты?» Можно было не отвечать, на столе все равно появлялись и конфеты, и варенье, а кроме того пряники и баранки, а ещё король нашего застолья — большой красивый заварочный чайник. Когда Надежда Павловна его приносила, в комнате сразу пахло чабрецом и мятом, летом, солнцем, лугом… Ты меня слушаешь?

— Да, я не то что слушаю, я заслушалась! Все очень уютно.

— Вот именно, наша дружба с ней — уютная, искренняя, душевная, поэтому-то в один прекрасный день я и выпалил все, как на духу.