Фандом: Гарри Поттер. В бескрайнем море ненависти и разочарования выжить почти невозможно — и каждый цепляется за какой-то кусочек души, который ещё не тронут этой ржавчиной. У кого-то таким спасительным якорем становится долг, у кого-то преданность друзьям, у кого-то попытка исправить собственные ошибки. И за этот последний осколок не жаль и погибнуть — на войне как на войне. Однако на любой войне нужны союзники — а жизнь, как завзятый шулер, порой выбрасывает такие комбинации, что разобраться, кто оказался рядом, совсем непросто. Даже если ты сам вполне опытный игрок. Братья Лестрейндж и Северус Снейп, семикурсник Невилл Лонгботтом и его друзья и недруги — и один Хогвартс на всех, ставший внезапно слишком тесным.
Добавить в моё избранное
244 мин, 1 сек 17037
— Понимаете, — мерно качая носком туфли, рассуждала Лайза, — это вовсе не значит, что Лестрейнджи вдруг стали добрыми и порядочными. Мы же не знаем всего — может, Родольфус за что-то зол на Волдеморта. Сильно зол. Ну, или подчиняться надоело. Нет, я не утверждаю, что так и есть — но ведь может быть?
С Лайзой было трудно спорить — никто и не пытался, а Невилл тем более. Но в конце концов ребята всё же решили не относиться к подслушанному всерьёз — вот только уроки ЗоТИ раз от раза становились всё больше похожи на тренировочные бои по защите замка, и это не могло не тревожить. Лестрейндж придумывал всё новые и новые задачи, разбивал их на пары и группы, имитировал реально существующие в замке места — то коридор возле Большого зала, то центральную лестницу, то крытые галереи внутреннего дворика — а суть оставалась одна. Защита.
От кого он собирался ими прикрываться?
Раздражало ещё и то, что популярность ненавистных братьев продолжала расти — особенно у младших курсов, и особенно Рабастана. Всё больше студентов поддавались его обаянию — дуэльный клуб оброс толпой поклонников, и из двоих его руководителей Рабастан Лестрейндж, бесспорно, привлекал куда больше, чем Флитвик: он был артистичен, остроумен, неожиданно справедлив и, разумеется, отменно дрался. Терпения ему, правда, хватало далеко не всегда — но и этот недостаток воспринимался как некий индивидуальный шарм.
— С этим нужно что-то делать! — возмущалась Джинни после очередной из встреч клуба. По обыкновению, они сидели в Выручай-комнате своей маленькой тесной компанией, в которую входили, кроме Турпин и Луны, одни гриффиндорцы. — Ему уже полшколы смотрит в рот — а вторая половина недалеко ушла от первой.
— Тут почти невозможно что-нибудь сделать, — сказала Лайза. — Нам нечего ему противопоставить — мы не умеем драться так, как он, да и во всём остальном уступаем.
Вот тогда Невилл и дал себе слово непременно придумать что-нибудь, чтобы сбить этот неумеренный лоск и блеск с ненавистной фигуры Лестрейнджа-младшего. Но способ никак не придумывался — до той ночи, когда его разбудила его же собственная внезапная мысль.
И с тех пор он просиживал в библиотеке всё свободное время — однако красивая идея никак не находила достойного воплощения.
— Вас же двое — неужто не смогли справиться с этой троицей? — выйдя из зала, Лестрейндж остановился и обернулся к сёстрам.
— Я не в счёт, сэр, — Парвати вздохнула и показала ему свои руки. — К сожалению… Мы тренировали трансфигурацию, когда всё это началось.
— Понятно, — кивнул Рабастан, превращая перья обратно в пальцы. — Момент неудачный, а работа хорошая, — улыбнулся он Падме. — И перья красивые — я таких птиц даже не знаю.
— В Англии и нет таких, — ответила та и, поколебавшись, спросила: — Как вы думаете, след от этого останется? А то ведь шрамы только мужчин украшают…
— Зависит от использованного против вас заклятья, — честно ответил Лестрейндж. — Но разрез аккуратный, а мадам Помфри прекрасный доктор. Кроме того, такое лицо, как ваше, трудно чем-то испортить. Ну, идёмте.
Падма тихонько вздохнула, но спорить больше не стала. Оставшуюся дорогу они молчали, а в лазарет мадам Помфри их всех не пустила, велев ждать снаружи и закрыв дверь у них перед носом.
— Не волнуйтесь, мадам Помфри настоящая волшебница — всегда такой была, сколько её помню, — Лестрейндж явно пытался утешить расстроенную Парвати, устраиваясь на скамейке у входа. — В мои времена она была ещё совсем молодая, но такая же строгая и ответственная. Её даже побаивались.
— Побаивались? Кто? — осторожно спросила Парвати.
— Школьники. Я же тоже был школьником, — пожал плечами Рабастан. — И дрался, как и многие. Так что попадал к ней нередко — и она всегда нас так отчитывала, что я опасался её куда больше родного декана.
— А кто был вашим деканом? — с внезапным интересом спросила Парвати. Надо же, с ним, оказывается, вполне можно разговаривать — вот так, запросто.
— Слагхорн, — ответил Лестрейндж, улыбнувшись собственным воспоминаниям. — Он только кажется мягким — нам порой от него доставалось. Зато сейчас я удивляюсь его терпению.
Он умолк, но улыбка так и блуждала по лицу — он явно вспоминал что-то приятное. Парвати деликатно помолчала, но потом всё же осмелела и не выдержала:
— Что же будет, сэр? Вы сейчас выгнали из клуба трёх слизеринцев.
— Я выгнал придурков, которые даже не способны усвоить простейшие правила, — сухо отрезал Лестрейндж. Улыбка исчезла как не было.
— Но… они слизеринцы, — с некоторым нажимом повторила она, но осеклась под его взглядом. Разговор выходил какой-то странный: слишком доверительный, слишком приятельский, но удержаться было невозможно. Помолчав какое-то время, она всё же спросила опять: — Сэр, а вы не боитесь неприятностей с родителями? Ну, родителями этих троих.
— Почему вас это волнует?
С Лайзой было трудно спорить — никто и не пытался, а Невилл тем более. Но в конце концов ребята всё же решили не относиться к подслушанному всерьёз — вот только уроки ЗоТИ раз от раза становились всё больше похожи на тренировочные бои по защите замка, и это не могло не тревожить. Лестрейндж придумывал всё новые и новые задачи, разбивал их на пары и группы, имитировал реально существующие в замке места — то коридор возле Большого зала, то центральную лестницу, то крытые галереи внутреннего дворика — а суть оставалась одна. Защита.
От кого он собирался ими прикрываться?
Раздражало ещё и то, что популярность ненавистных братьев продолжала расти — особенно у младших курсов, и особенно Рабастана. Всё больше студентов поддавались его обаянию — дуэльный клуб оброс толпой поклонников, и из двоих его руководителей Рабастан Лестрейндж, бесспорно, привлекал куда больше, чем Флитвик: он был артистичен, остроумен, неожиданно справедлив и, разумеется, отменно дрался. Терпения ему, правда, хватало далеко не всегда — но и этот недостаток воспринимался как некий индивидуальный шарм.
— С этим нужно что-то делать! — возмущалась Джинни после очередной из встреч клуба. По обыкновению, они сидели в Выручай-комнате своей маленькой тесной компанией, в которую входили, кроме Турпин и Луны, одни гриффиндорцы. — Ему уже полшколы смотрит в рот — а вторая половина недалеко ушла от первой.
— Тут почти невозможно что-нибудь сделать, — сказала Лайза. — Нам нечего ему противопоставить — мы не умеем драться так, как он, да и во всём остальном уступаем.
Вот тогда Невилл и дал себе слово непременно придумать что-нибудь, чтобы сбить этот неумеренный лоск и блеск с ненавистной фигуры Лестрейнджа-младшего. Но способ никак не придумывался — до той ночи, когда его разбудила его же собственная внезапная мысль.
И с тех пор он просиживал в библиотеке всё свободное время — однако красивая идея никак не находила достойного воплощения.
— Вас же двое — неужто не смогли справиться с этой троицей? — выйдя из зала, Лестрейндж остановился и обернулся к сёстрам.
— Я не в счёт, сэр, — Парвати вздохнула и показала ему свои руки. — К сожалению… Мы тренировали трансфигурацию, когда всё это началось.
— Понятно, — кивнул Рабастан, превращая перья обратно в пальцы. — Момент неудачный, а работа хорошая, — улыбнулся он Падме. — И перья красивые — я таких птиц даже не знаю.
— В Англии и нет таких, — ответила та и, поколебавшись, спросила: — Как вы думаете, след от этого останется? А то ведь шрамы только мужчин украшают…
— Зависит от использованного против вас заклятья, — честно ответил Лестрейндж. — Но разрез аккуратный, а мадам Помфри прекрасный доктор. Кроме того, такое лицо, как ваше, трудно чем-то испортить. Ну, идёмте.
Падма тихонько вздохнула, но спорить больше не стала. Оставшуюся дорогу они молчали, а в лазарет мадам Помфри их всех не пустила, велев ждать снаружи и закрыв дверь у них перед носом.
— Не волнуйтесь, мадам Помфри настоящая волшебница — всегда такой была, сколько её помню, — Лестрейндж явно пытался утешить расстроенную Парвати, устраиваясь на скамейке у входа. — В мои времена она была ещё совсем молодая, но такая же строгая и ответственная. Её даже побаивались.
— Побаивались? Кто? — осторожно спросила Парвати.
— Школьники. Я же тоже был школьником, — пожал плечами Рабастан. — И дрался, как и многие. Так что попадал к ней нередко — и она всегда нас так отчитывала, что я опасался её куда больше родного декана.
— А кто был вашим деканом? — с внезапным интересом спросила Парвати. Надо же, с ним, оказывается, вполне можно разговаривать — вот так, запросто.
— Слагхорн, — ответил Лестрейндж, улыбнувшись собственным воспоминаниям. — Он только кажется мягким — нам порой от него доставалось. Зато сейчас я удивляюсь его терпению.
Он умолк, но улыбка так и блуждала по лицу — он явно вспоминал что-то приятное. Парвати деликатно помолчала, но потом всё же осмелела и не выдержала:
— Что же будет, сэр? Вы сейчас выгнали из клуба трёх слизеринцев.
— Я выгнал придурков, которые даже не способны усвоить простейшие правила, — сухо отрезал Лестрейндж. Улыбка исчезла как не было.
— Но… они слизеринцы, — с некоторым нажимом повторила она, но осеклась под его взглядом. Разговор выходил какой-то странный: слишком доверительный, слишком приятельский, но удержаться было невозможно. Помолчав какое-то время, она всё же спросила опять: — Сэр, а вы не боитесь неприятностей с родителями? Ну, родителями этих троих.
— Почему вас это волнует?
Страница 37 из 70
