Фандом: Гарри Поттер. В бескрайнем море ненависти и разочарования выжить почти невозможно — и каждый цепляется за какой-то кусочек души, который ещё не тронут этой ржавчиной. У кого-то таким спасительным якорем становится долг, у кого-то преданность друзьям, у кого-то попытка исправить собственные ошибки. И за этот последний осколок не жаль и погибнуть — на войне как на войне. Однако на любой войне нужны союзники — а жизнь, как завзятый шулер, порой выбрасывает такие комбинации, что разобраться, кто оказался рядом, совсем непросто. Даже если ты сам вполне опытный игрок. Братья Лестрейндж и Северус Снейп, семикурсник Невилл Лонгботтом и его друзья и недруги — и один Хогвартс на всех, ставший внезапно слишком тесным.
Добавить в моё избранное
244 мин, 1 сек 16932
Тогда-то Родольфус и прочувствовал на себе то, что магглы называют абстинентным синдромом, — только тогда он ещё не знал таких терминов. Потом, уже в Англии, он услышал это название от угрюмого полукровки Снейпа, но это было намного позднее. А тогда у него болело всё тело, ныли суставы и кости, его мутило от одних мыслей о еде, а мозг напоминал тающее желе и был способен производить только самые примитивные мысли. Зато настроение менялось чаще, чем лондонская погода, а свойственная Родольфусу с самого рождения сдержанность испарилась: он то рыдал, то кричал на старика, то начинал ныть как избалованный капризный мальчишка, то лежал пластом, уставившись в стену и натянув на голову одеяло.
А потом Валмир принёс, наконец, этот вожделенный и проклятый шарик — и Родольфус впервые за долгое время сумел нормально заснуть.
На следующий день он попытался обдумать сложившуюся ситуацию и решил, что, покуда не закончится это лечение, он позволит себе такую зависимость, а потом просто вернётся в Англию и там волей-неволей бросит: представить, что он начнёт покупать эту дрянь потихоньку, у всяких сомнительных дельцов, было выше его сил. Впрочем, он начал аккуратно расспрашивать Валмира о том, что это такое, однако тот почти на каждый вопрос отвечал «не понимать!». В итоге Родольфусу оказалось проще самому выучить албанский язык, нежели пытаться донести до старика что-нибудь на английском, тем более что заняться тут ему всё равно было особенно нечем: всех развлечений здесь была помощь Валмиру по хозяйству. Не чаще раза в три-четыре месяца его отпускали домой, но визиты были короткими — он едва успевал поговорить с Лордом да проследить, чтобы семейное дело окончательно не пришло в упадок. Даже брата Родольфус толком не видел, не говоря о жене, — он тогда вообще почти полностью выпал из британской жизни.
Так продолжалось пять лет. Пять лет, слившихся в один вязкий, плотный синеватый комок — такой же, какой поддерживал его на плаву и стал основой существования. Но Родольфус излечился и вернулся — а вернувшись, обнаружил, что на его родине идёт самая настоящая война и, что ещё хуже, война эта была гражданской. Родольфуса тогда настолько потряс этот факт, что он даже попытался было расспрашивать о причинах происходящего самого Лорда, но быстро понял, что нашёл не самый лучший источник. Тогда он и вовсе зарылся в газеты, но чем больше читал, тем меньше понимал, что и зачем происходит. Эта путаница всё оттягивала и оттягивала тот шаг, к которому Родольфус готовился — он просто не мог позволить себе сейчас потерять ещё несколько недель на то, чтобы отказаться от ставшего уже необходимым зелья. Тем более что шарики добывать оказалось несложно: аппарацией он владел в совершенстве, а Валмир на прощанье предложил заходить и охотно продолжал снабжать его ими. То есть искать их в Англии не понадобилось, мараться о контакты с сомнительными персонами — тоже, так почему бы и нет? В конце концов, Родольфус не считал своё пристрастие таким уж зазорным — зелье действительно проясняло его сознание и придавало сил. Конечно, любая зависимость скверна, но, с другой стороны, плюсов от неё он видел куда больше, чем минусов — и решил пока себе это позволить. Тем более что однажды из-за назначенного Лордом рейда он не успел пополнить свои запасы — и его трясло как осинный лист, отчего он даже словил пару совершенно дурацких режущих. Лечил его Снейп — наскоро, на живую нитку — и именно тогда, приглядевшись, он бросил пару загадочных фраз про этот самый синдром. От неряшливого нищего сопляка-полукровки Родольфус тогда отмахнулся, но значение слов проверил. И всё равно не заострил на этом своё внимание — было не до того. Он так и не понял, что принимает удушливую власть синеватого шарика за собственную ясность сознания. Тогда не понял — но совсем скоро судьба щедро выдала ему время на осмысление.
В Азкабане этого времени было хоть отбавляй.
Суд был быстрым, и тогда Родольфус ещё находился под воздействием всё того же наркотика, который так замечательно помогал ему собираться — а на деле просто сильно снижал критичность. Но в камере действие выветрилось — и, промучившись какое-то время от абстиненции, Родольфус постепенно начал понимать, в каком странном мире прожил — сколько же прошло лет? Пять? Семь? Великий Мерлин, семь лет… Семь лет им управляли, как куклой — и даже не человек, а причудливая смесь масел, соков и трав. А он считал это благом.
Однако проклинать себя за то, что уже не подлежало исправлению, было глупо, о чём Родольфус в какой-то момент и сказал себе со всей возможной решительностью. Время шло, и он приучил себя жить, старательно соблюдая режим: встать до завтрака, умыться, пятьдесят раз отжаться, пятьдесят раз присесть, столько же — наклониться, размять все суставы… Позавтракать, сделать тысячу шагов, снова быстро размяться, сделать комплекс привычных упражнений, потом ещё две тысячи шагов, потом снова…
А потом Валмир принёс, наконец, этот вожделенный и проклятый шарик — и Родольфус впервые за долгое время сумел нормально заснуть.
На следующий день он попытался обдумать сложившуюся ситуацию и решил, что, покуда не закончится это лечение, он позволит себе такую зависимость, а потом просто вернётся в Англию и там волей-неволей бросит: представить, что он начнёт покупать эту дрянь потихоньку, у всяких сомнительных дельцов, было выше его сил. Впрочем, он начал аккуратно расспрашивать Валмира о том, что это такое, однако тот почти на каждый вопрос отвечал «не понимать!». В итоге Родольфусу оказалось проще самому выучить албанский язык, нежели пытаться донести до старика что-нибудь на английском, тем более что заняться тут ему всё равно было особенно нечем: всех развлечений здесь была помощь Валмиру по хозяйству. Не чаще раза в три-четыре месяца его отпускали домой, но визиты были короткими — он едва успевал поговорить с Лордом да проследить, чтобы семейное дело окончательно не пришло в упадок. Даже брата Родольфус толком не видел, не говоря о жене, — он тогда вообще почти полностью выпал из британской жизни.
Так продолжалось пять лет. Пять лет, слившихся в один вязкий, плотный синеватый комок — такой же, какой поддерживал его на плаву и стал основой существования. Но Родольфус излечился и вернулся — а вернувшись, обнаружил, что на его родине идёт самая настоящая война и, что ещё хуже, война эта была гражданской. Родольфуса тогда настолько потряс этот факт, что он даже попытался было расспрашивать о причинах происходящего самого Лорда, но быстро понял, что нашёл не самый лучший источник. Тогда он и вовсе зарылся в газеты, но чем больше читал, тем меньше понимал, что и зачем происходит. Эта путаница всё оттягивала и оттягивала тот шаг, к которому Родольфус готовился — он просто не мог позволить себе сейчас потерять ещё несколько недель на то, чтобы отказаться от ставшего уже необходимым зелья. Тем более что шарики добывать оказалось несложно: аппарацией он владел в совершенстве, а Валмир на прощанье предложил заходить и охотно продолжал снабжать его ими. То есть искать их в Англии не понадобилось, мараться о контакты с сомнительными персонами — тоже, так почему бы и нет? В конце концов, Родольфус не считал своё пристрастие таким уж зазорным — зелье действительно проясняло его сознание и придавало сил. Конечно, любая зависимость скверна, но, с другой стороны, плюсов от неё он видел куда больше, чем минусов — и решил пока себе это позволить. Тем более что однажды из-за назначенного Лордом рейда он не успел пополнить свои запасы — и его трясло как осинный лист, отчего он даже словил пару совершенно дурацких режущих. Лечил его Снейп — наскоро, на живую нитку — и именно тогда, приглядевшись, он бросил пару загадочных фраз про этот самый синдром. От неряшливого нищего сопляка-полукровки Родольфус тогда отмахнулся, но значение слов проверил. И всё равно не заострил на этом своё внимание — было не до того. Он так и не понял, что принимает удушливую власть синеватого шарика за собственную ясность сознания. Тогда не понял — но совсем скоро судьба щедро выдала ему время на осмысление.
В Азкабане этого времени было хоть отбавляй.
Суд был быстрым, и тогда Родольфус ещё находился под воздействием всё того же наркотика, который так замечательно помогал ему собираться — а на деле просто сильно снижал критичность. Но в камере действие выветрилось — и, промучившись какое-то время от абстиненции, Родольфус постепенно начал понимать, в каком странном мире прожил — сколько же прошло лет? Пять? Семь? Великий Мерлин, семь лет… Семь лет им управляли, как куклой — и даже не человек, а причудливая смесь масел, соков и трав. А он считал это благом.
Однако проклинать себя за то, что уже не подлежало исправлению, было глупо, о чём Родольфус в какой-то момент и сказал себе со всей возможной решительностью. Время шло, и он приучил себя жить, старательно соблюдая режим: встать до завтрака, умыться, пятьдесят раз отжаться, пятьдесят раз присесть, столько же — наклониться, размять все суставы… Позавтракать, сделать тысячу шагов, снова быстро размяться, сделать комплекс привычных упражнений, потом ещё две тысячи шагов, потом снова…
Страница 6 из 70
