Фандом: Гарри Поттер. В бескрайнем море ненависти и разочарования выжить почти невозможно — и каждый цепляется за какой-то кусочек души, который ещё не тронут этой ржавчиной. У кого-то таким спасительным якорем становится долг, у кого-то преданность друзьям, у кого-то попытка исправить собственные ошибки. И за этот последний осколок не жаль и погибнуть — на войне как на войне. Однако на любой войне нужны союзники — а жизнь, как завзятый шулер, порой выбрасывает такие комбинации, что разобраться, кто оказался рядом, совсем непросто. Даже если ты сам вполне опытный игрок. Братья Лестрейндж и Северус Снейп, семикурсник Невилл Лонгботтом и его друзья и недруги — и один Хогвартс на всех, ставший внезапно слишком тесным.
Добавить в моё избранное
244 мин, 1 сек 17069
Он так увлёкся собственными действиями во время битвы, что упустил Рабастана из виду. Конечно, Рабастан ведь был крепким бойцом, что с ним может случиться… Да что там — он даже о мальчишке Лонгботтоме думал больше, чем о собственном брате! Думал о том, что и как скажет ему после сражения, если они всё-таки победят.
Как же крепко сидит, зараза… глаза уже совершенно стеклянные, дыхание рвётся… о Мерлин, неужели конец? Держись!
Они победили — и Лонгботтом был чуть не первым, кого он увидел после того, как пришёл в себя после приступа, вызванного меткой. Но все заготовленные слова пропали — для Родольфуса умерло всё, кроме брата. Мир схлопнулся, остановился — отсвет серого рассветного сумрака на бледном лице, распахнутые слепые глаза, на губах пузырится розоватая пена — вот всё, что он видел. Не обманывай себя, Родольфус — твой брат тоже почти умер. Ты опоздал. Ты ошибся. Магия не всесильна.
— Что это с ним? — сквозь противный звон в голове пробился вопрос, заданный сухо и грубовато — и, кажется, уже не в первый раз.
Родольфус не ответил, даже не повернулся. Он был занят — безуспешно и отчаянно пытался выцарапать ту дрянь, что прорастала в Рабастане смертельной заразой. Держись. Не умирай. Держись.
— Что с ним? — на этот раз человек подошёл почти вплотную. Родольфус поднял голову — нескладная фигура Лонгботтома выглядела ещё страннее обычного. В руках мальчишка сжимал меч, и его лезвие было заляпано бурыми пятнами.
— Один ваш враг мёртв, второй тоже… почти, — отрывисто бросил он и коротко кивнул в сторону поблёскивающего оружия. — Остался я — и вы вполне можете завершить дело. Я не стану сопротивляться.
Всё вдруг встало на свои места. Рабастана спасти не удастся — так стоит ли оттягивать неизбежное? Судя по всему, Лонгботтом уже освоился с мечом — так почему бы не так?
— Нет. Двух тварей я уже сегодня убил — с меня довольно. Я не прощаю вас, но… живите — вряд ли я смог бы придумать вам лучшее наказание, — Лонгботтом переступил с ноги на ногу и осторожно обошёл его, стараясь не коснуться даже краем одежды. — Я же живу. И помню… каждый день помню.
Да, мистер Лонгботтом, вам не придумать ничего лучше. Тут вы правы.
Он не очень помнил, откуда возник директор, тут же включившийся в попытки отогнать смерть от Рабастана, кто позвал мадам Помфри и когда появились целители из Мунго, — и окончательно пришёл в себя только в палате больницы.
Палате Рабастана — теперь она станет ему домом. А его, Родольфуса, примут в другом месте, и совсем скоро. Отсрочку в эти несколько суток он воспринял как подарок — и этим подарком он был обязан Снейпу, но этот долг его мало беспокоил. Зато слова Невилла звучали в ушах и не давали ни уснуть, ни как следует сосредоточиться.
«Я вас не прощаю, но… Живите».
Да, парень, никто бы не мог придумать лучше. От себя не убежишь — на это Родольфус и не надеялся. Он сделал, что хотел, но всё же ошибся. Он сам себя наказал — и только теперь до конца понял, что должен чувствовать мальчишка, чьи родители вот уже много лет занимают здесь такую же палату, как та, в которой устроили Рабастана.
Бессилие — осознание абсолютной беспомощности. Говорить с тем, кто тебе дорог, и не знать, слышит ли он. Знать, что он никогда не откроет глаза, и ты никогда не услышишь его голос. До дрожи хотеть, чтобы он очнулся — и бояться, что рассудок уже не вернуть, и то, что осталось, лишь внешняя оболочка, а не тот, кого ты любил. Желать ему покоя — и бунтовать против его неподвижности. И в сотый, тысячный раз возвращаться мыслями в ту страшную ночь.
Только, в отличие от Лонгботтома, ненавидеть и мстить некому — только самому себе.
Всё правильно.
Родольфус заставил себя подняться с койки, длинно выдохнул и толкнул дверь. Нечего валяться — надо идти к брату.
Коридор был заполнен народом — целители и сиделки сновали туда-сюда, огибая группки пациентов и родственников. Стараясь не привлекать внимания, Родольфус сделал несколько шагов по направлению к соседней двери, но высокая фигура строгой пожилой женщины внезапно загородила ему дорогу.
Деньги? Какие деньги? Ах да.
— Мадам, — Родольфус выдержал небольшую паузу, собираясь с мыслями. Не сказать, что он был готов к этой встрече. — Вы, вероятно, неправильно поняли. Я отдал все накопления моей семьи на содержание и лечение брата. Сердце его ещё бьётся, но он безнадёжен — и часть средств я просил употребить на исследования, связанные с излечением подобных случаев. Безнадёжных случаев. Вдруг хоть кому-то удастся помочь.
— Позвольте поинтересоваться, где вы были раньше с вашей благотворительностью?
Как же крепко сидит, зараза… глаза уже совершенно стеклянные, дыхание рвётся… о Мерлин, неужели конец? Держись!
Они победили — и Лонгботтом был чуть не первым, кого он увидел после того, как пришёл в себя после приступа, вызванного меткой. Но все заготовленные слова пропали — для Родольфуса умерло всё, кроме брата. Мир схлопнулся, остановился — отсвет серого рассветного сумрака на бледном лице, распахнутые слепые глаза, на губах пузырится розоватая пена — вот всё, что он видел. Не обманывай себя, Родольфус — твой брат тоже почти умер. Ты опоздал. Ты ошибся. Магия не всесильна.
— Что это с ним? — сквозь противный звон в голове пробился вопрос, заданный сухо и грубовато — и, кажется, уже не в первый раз.
Родольфус не ответил, даже не повернулся. Он был занят — безуспешно и отчаянно пытался выцарапать ту дрянь, что прорастала в Рабастане смертельной заразой. Держись. Не умирай. Держись.
— Что с ним? — на этот раз человек подошёл почти вплотную. Родольфус поднял голову — нескладная фигура Лонгботтома выглядела ещё страннее обычного. В руках мальчишка сжимал меч, и его лезвие было заляпано бурыми пятнами.
— Один ваш враг мёртв, второй тоже… почти, — отрывисто бросил он и коротко кивнул в сторону поблёскивающего оружия. — Остался я — и вы вполне можете завершить дело. Я не стану сопротивляться.
Всё вдруг встало на свои места. Рабастана спасти не удастся — так стоит ли оттягивать неизбежное? Судя по всему, Лонгботтом уже освоился с мечом — так почему бы не так?
— Нет. Двух тварей я уже сегодня убил — с меня довольно. Я не прощаю вас, но… живите — вряд ли я смог бы придумать вам лучшее наказание, — Лонгботтом переступил с ноги на ногу и осторожно обошёл его, стараясь не коснуться даже краем одежды. — Я же живу. И помню… каждый день помню.
Да, мистер Лонгботтом, вам не придумать ничего лучше. Тут вы правы.
Он не очень помнил, откуда возник директор, тут же включившийся в попытки отогнать смерть от Рабастана, кто позвал мадам Помфри и когда появились целители из Мунго, — и окончательно пришёл в себя только в палате больницы.
Палате Рабастана — теперь она станет ему домом. А его, Родольфуса, примут в другом месте, и совсем скоро. Отсрочку в эти несколько суток он воспринял как подарок — и этим подарком он был обязан Снейпу, но этот долг его мало беспокоил. Зато слова Невилла звучали в ушах и не давали ни уснуть, ни как следует сосредоточиться.
«Я вас не прощаю, но… Живите».
Да, парень, никто бы не мог придумать лучше. От себя не убежишь — на это Родольфус и не надеялся. Он сделал, что хотел, но всё же ошибся. Он сам себя наказал — и только теперь до конца понял, что должен чувствовать мальчишка, чьи родители вот уже много лет занимают здесь такую же палату, как та, в которой устроили Рабастана.
Бессилие — осознание абсолютной беспомощности. Говорить с тем, кто тебе дорог, и не знать, слышит ли он. Знать, что он никогда не откроет глаза, и ты никогда не услышишь его голос. До дрожи хотеть, чтобы он очнулся — и бояться, что рассудок уже не вернуть, и то, что осталось, лишь внешняя оболочка, а не тот, кого ты любил. Желать ему покоя — и бунтовать против его неподвижности. И в сотый, тысячный раз возвращаться мыслями в ту страшную ночь.
Только, в отличие от Лонгботтома, ненавидеть и мстить некому — только самому себе.
Всё правильно.
Родольфус заставил себя подняться с койки, длинно выдохнул и толкнул дверь. Нечего валяться — надо идти к брату.
Коридор был заполнен народом — целители и сиделки сновали туда-сюда, огибая группки пациентов и родственников. Стараясь не привлекать внимания, Родольфус сделал несколько шагов по направлению к соседней двери, но высокая фигура строгой пожилой женщины внезапно загородила ему дорогу.
Глава 25
— Мистер Лестрейндж, мой внук и я не притронемся к вашим деньгам, — сейчас привычно суровое лицо почтенной Августы Лонгботтом казалось и вовсе покрытым ледяной коркой. — Хотите таким образом купить себе прощение? Как вы только посмели!Деньги? Какие деньги? Ах да.
— Мадам, — Родольфус выдержал небольшую паузу, собираясь с мыслями. Не сказать, что он был готов к этой встрече. — Вы, вероятно, неправильно поняли. Я отдал все накопления моей семьи на содержание и лечение брата. Сердце его ещё бьётся, но он безнадёжен — и часть средств я просил употребить на исследования, связанные с излечением подобных случаев. Безнадёжных случаев. Вдруг хоть кому-то удастся помочь.
— Позвольте поинтересоваться, где вы были раньше с вашей благотворительностью?
Страница 66 из 70
