Уголовное дело по обвинению братьев Николая и Давида Чхотуа, а также Коридзе, Мчеладзе и Габисония в похищении и убийстве 22 июля 1876 г. Нины Андреевской…
Добавить в моё избранное
20 мин, 39 сек 11778
По показаниям Сулханова «при этом случае Давид Чхотуа был скучен и побледнел»; Баграт — Швили высказался куда определеннее «(Д. Чхотуа) метал на Сулханова столь злобные взгляды, что я опасался за жизнь Сулханова и держал ружье наготове».
Мать погибшей-Варвара Андреевская-была передопрошена 5 и 29 ноября 1876 г. Если во время летних допросов женщина в целом оставалась нейтральна по отношению к Давиду Чхотуа, то в новых ее показаниях появился некоторый обличительный оттенок; несомненно, это произошло под впечатлением от ареста братьев. В. Андреевская упомянула о некоторых неодобрительных высказываниях дочери в адрес управляющего, несколько иначе описала свой последний разговор с дочерью.
Несмотря на то, что находившиеся под стражей Давид и Николай Чхотуа не признавали себя виновными, следствие решило, что собранный материал доказательно изобличает их вину и вполне достаточен для передачи дела в суд.
В утвержденном окружным прокурором обвинительном заключении инициаторами убийства признавались братья Чхотуа. О предполагаемой роли князя Г. Шарвашидзе ничего не говорилось; последнее обстоятельство объяснялось тем, что против него не было получено никаких улик. Если в качестве мотива младшего из братьев — Николая — назывались «побуждения родственных чувств», то мотивы преступных намерений Давида Чхотуа определялись следующим образом: 1) недоверчивое отношение к нему со стороны Нины Андреевской, выражавшееся не только в лишении его полномочия на участие вместо нее в разделе имущества, но и в устранении от управления доставшимся ей имуществом; 2) неудовольствие, доходившее до столкновений, вследствие находившихся в доме Шарвашидзе под надзором Давида вещей НиныФ.
«Тифлисское дело» рассматривалось судом присяжных в июле 1877 г. К суду привлекались Давид и Николай Чхотуа, домашняя прислуга князя Шарвашидзе в лице Габисония, Мчеладзе и Коридзе. Им вменялось в вину совершение преднамеренного убийства Нины Андреевской по взаимному соглашению. Общественное мнение было возбуждено слухами и настроено крайне враждебно к обвиняемым.
Но очень скоро обвинение столкнулось с неожиданными и неприятными для себя открытиями.
Прежде всего, княжна Варвара Туманова, родственница погибшей по матери, рассказывая о событиях 22 июля 1876 г. вполне определенно заявила, что зная Нину, вполне допускает возможность ее купания в одиночку. На перекрестном допросе она высказалась еще более категорично: «Нина совершала поступки на которые решился бы не каждый мужчина». Княжна упомянула о стеснительности Нины и ее привычке купаться в рубашке. Старуха-служанка Хончикашвили заявила о том же: «Раз я была в бане с Андреевскими; барышня парилась в рубашке и только потом разделась». О той же самой привычке рассказала на суде в своих показаниях и мать погибшей. Правда, после такого купания Нина всегда сбрасывала рубашку и закутывалась в простыню; в данном же случае на месте обнаружения одежды Нины простыни не оказалось. Но самый факт признания возможности вечернего купания прозвучал сильным доводом против той версии событий, которую предлагало обвинение.
Мчеладзе и Коридзе от показаний, данных на предварительном следствии не отказалась, но когда адвокаты начали расспрашивать обвиняемых об условиях содержания в Метехском замке и обстоятельствах получения от них признательных показаний механизм воздействия на заключенных раскрылся во всей своей очевидной неприглядности. Хотя суд и принял в конечном итоге эти показания к рассмотрению, они в напутствии Председателя суда присяжным заседателям были названы УнедоброкачественнымиФ. Чем не пример юридической казуистики!
С заявлением доктора Маркарова, которое изобличало Габисония, получился не просто скандал, а настоящая драма. Габисония отказался ото всего, что ему приписывалось доктором; получалось его слово против слова свидетеля. Стремясь подавить обвиняемого, товарищ прокурора Хлодовский потребовал вызвать в суд одного из тех полицейских осведомителей, что были приставлены к Габисония на все время его пребывания в лазарете. В суде появился арестант Муса-Измаил-оглы (действовавшие с ним Мурад-Али-оглы и Церетели не могли принять участие в судебном заседании; первый уже находился в Сибири, а второй лежал в военном госпитале). Едва Мусе заявили о необходимости приведения к присяге он разрыдался. Можно представить себе шок присутствовавших в зале! Когда он несколько успокоился, то объяснил, что соглашался наговаривать на Габисония лишь потому, что полицейский агент Лоладзе обещал, что ни при каких обстоятельствах ему — Мусе-Измаил-оглы — никогда не придется повторять эту ложь под присягой. Как на духу этот человек рассказал о тех отвратительных полицейских приемах, которыми он был принужден в исполнению позорной роли провокатора. Арестантская доля, о которой было рассказано простым безыскусным языком, а потому особенно трогательно, никого не оставила равнодушным.
Мать погибшей-Варвара Андреевская-была передопрошена 5 и 29 ноября 1876 г. Если во время летних допросов женщина в целом оставалась нейтральна по отношению к Давиду Чхотуа, то в новых ее показаниях появился некоторый обличительный оттенок; несомненно, это произошло под впечатлением от ареста братьев. В. Андреевская упомянула о некоторых неодобрительных высказываниях дочери в адрес управляющего, несколько иначе описала свой последний разговор с дочерью.
Несмотря на то, что находившиеся под стражей Давид и Николай Чхотуа не признавали себя виновными, следствие решило, что собранный материал доказательно изобличает их вину и вполне достаточен для передачи дела в суд.
В утвержденном окружным прокурором обвинительном заключении инициаторами убийства признавались братья Чхотуа. О предполагаемой роли князя Г. Шарвашидзе ничего не говорилось; последнее обстоятельство объяснялось тем, что против него не было получено никаких улик. Если в качестве мотива младшего из братьев — Николая — назывались «побуждения родственных чувств», то мотивы преступных намерений Давида Чхотуа определялись следующим образом: 1) недоверчивое отношение к нему со стороны Нины Андреевской, выражавшееся не только в лишении его полномочия на участие вместо нее в разделе имущества, но и в устранении от управления доставшимся ей имуществом; 2) неудовольствие, доходившее до столкновений, вследствие находившихся в доме Шарвашидзе под надзором Давида вещей НиныФ.
«Тифлисское дело» рассматривалось судом присяжных в июле 1877 г. К суду привлекались Давид и Николай Чхотуа, домашняя прислуга князя Шарвашидзе в лице Габисония, Мчеладзе и Коридзе. Им вменялось в вину совершение преднамеренного убийства Нины Андреевской по взаимному соглашению. Общественное мнение было возбуждено слухами и настроено крайне враждебно к обвиняемым.
Но очень скоро обвинение столкнулось с неожиданными и неприятными для себя открытиями.
Прежде всего, княжна Варвара Туманова, родственница погибшей по матери, рассказывая о событиях 22 июля 1876 г. вполне определенно заявила, что зная Нину, вполне допускает возможность ее купания в одиночку. На перекрестном допросе она высказалась еще более категорично: «Нина совершала поступки на которые решился бы не каждый мужчина». Княжна упомянула о стеснительности Нины и ее привычке купаться в рубашке. Старуха-служанка Хончикашвили заявила о том же: «Раз я была в бане с Андреевскими; барышня парилась в рубашке и только потом разделась». О той же самой привычке рассказала на суде в своих показаниях и мать погибшей. Правда, после такого купания Нина всегда сбрасывала рубашку и закутывалась в простыню; в данном же случае на месте обнаружения одежды Нины простыни не оказалось. Но самый факт признания возможности вечернего купания прозвучал сильным доводом против той версии событий, которую предлагало обвинение.
Мчеладзе и Коридзе от показаний, данных на предварительном следствии не отказалась, но когда адвокаты начали расспрашивать обвиняемых об условиях содержания в Метехском замке и обстоятельствах получения от них признательных показаний механизм воздействия на заключенных раскрылся во всей своей очевидной неприглядности. Хотя суд и принял в конечном итоге эти показания к рассмотрению, они в напутствии Председателя суда присяжным заседателям были названы УнедоброкачественнымиФ. Чем не пример юридической казуистики!
С заявлением доктора Маркарова, которое изобличало Габисония, получился не просто скандал, а настоящая драма. Габисония отказался ото всего, что ему приписывалось доктором; получалось его слово против слова свидетеля. Стремясь подавить обвиняемого, товарищ прокурора Хлодовский потребовал вызвать в суд одного из тех полицейских осведомителей, что были приставлены к Габисония на все время его пребывания в лазарете. В суде появился арестант Муса-Измаил-оглы (действовавшие с ним Мурад-Али-оглы и Церетели не могли принять участие в судебном заседании; первый уже находился в Сибири, а второй лежал в военном госпитале). Едва Мусе заявили о необходимости приведения к присяге он разрыдался. Можно представить себе шок присутствовавших в зале! Когда он несколько успокоился, то объяснил, что соглашался наговаривать на Габисония лишь потому, что полицейский агент Лоладзе обещал, что ни при каких обстоятельствах ему — Мусе-Измаил-оглы — никогда не придется повторять эту ложь под присягой. Как на духу этот человек рассказал о тех отвратительных полицейских приемах, которыми он был принужден в исполнению позорной роли провокатора. Арестантская доля, о которой было рассказано простым безыскусным языком, а потому особенно трогательно, никого не оставила равнодушным.
Страница 4 из 7
