Городок Ливны в Орловской губернии был по меркам России 18-го столетия настоящим захолустьем. Если где-то в Европе гремели войны, а в столицах поближе — Москве и Санкт-Петербурге — творилась «высшая» политика и кипела светская жизнь, то в уездном городишке царило сонное умиротворение. Обыденная жизнь казалась размеренной и спокойной. Духовная запросы местного общества сводились к обсуждениям рутинных событий, как-то, свадеб, родов, крестин и похорон.
Добавить в моё избранное
16 мин, 41 сек 3109
Сей логичный вопрос Скуридину в голову как-то не приходил, а потому ответа на него он не знал.
А посему для более полного освещения обстоятельств смерти Ивана Абрамовича Савина в село Долгое был командирован полицейский исправник по фамилии Еськов.
Хотя предложенный читателям «деревенский детектив» никак нельзя назвать«хитроумным» или«головоломным» все же определенное представление о практике полицейской работы в России конца 18-го столетия получить из этого«дела» можно. Тем более, что исправник Еськов подошел к порученному розыску основательно, продемонстрировав сметку и здравый смысл.
Перво-наперво исправник решил удостовериться в alibi Снапкова и Семенова. Из галиматьи доктора Квятковского невозможно было составить представление о том, была смерть помещика Савина насильственной или нет, но Еськов здраво рассудил, что если кто и мог убить «дикого» барина, так прежде всего — домашние слуги. Потому Еськов и решил узнать, как они провели ночь с 6 на 7 сентября 1796 г.
Фома Семенов, по его утверждению, провел ночь в соломе на гумне. Илья Снапков ходил по селу, стучался в дома и спрашивал у жильцов, не у них ли прячется «барыня Матрена Даниловна?» (Как уже упоминалось выше, помещик отправил его на розыски супруги и приказал без нее не возвращаться). Поскольку Снапков барыню не нашел, то он рассудил, что возвращаться в помещичий дом резона нет никакого и попросился на ночлег к некоему крестьянину Демидову. Последний, впрочем, Снапкова к себе не пустил, хотя на допросе у Еськова подтвердил факт ночного разговора.
Опрашивая крестьян села Долгое, исправник не без удивления услышал рассказ о том, что существовал-таки свидетель смерти Ивана Абрамовича Савина. Таковым деревенская молва называла… Елизавету Семенову, ту самую 12-летнюю дочь Фомы, которую помещик требовал себе в наложницы. Еськов очень удивился этим россказням и поначалу не поверил услышанному, поскольку сама Елизавета утверждала, будто убежала из помещичьего дома еще в обед 6 сентября.
Тем не менее, пристав решил взять девочку, что называется, на арапа. Он вызвал ее к себе и грозным голосом потребовал «сознания во всем». Девочка испугалась ужасного полицейского, разрыдалась и рассказала следующую историю:
Вечером 6 сентября 1796 г. она никем незамеченная прокралась в барский дом, рассудив, что здесь-то ее никто искать не станет и именно тут она сможет спокойно переночевать. Девочка спряталась на антресолях в сенях возле «большой залы». С этого места она могла хорошо слышать все происходящее как в доме, так и во дворе.
Елизавета оказалась невольной свидетельницей приставаний пьяного барина к Агафье Рудневой. Она не видела, как помещик бил отвергнувшую его притязания женщину, но по доносившимся звукам прекрасно поняла смысл происходившего. Руднева действительно сумела вырваться из рук мучителя и убежала из дома. Во дворе ее остановили Снапков и Семенов, как раз возвращавшиеся в дом. Елизавета не слышала о чем разговаривала троица, поскольку голоса глухо, но через несколько минут Руднева возвратилась назад в сопровождении обоих мужиков. Все трое подошли к барину, который принялся браниться и бить Фому Семенова палкой. Илья Снапков бросился на барина, ему помог Семенов и вдвоем быстро одолели пьяного помещика — тот только вскрикнул один раз. Убедившись, что Савин убит, крестьяне перенесли его на кровать в спальню, где и оставили. Дверь в спальню они прикрыли, а крючок изнутри заложили снаружи, просунув в щель лезвие ножа. Широкий зазар между дверью и косяком позволял это сделать без особого труда. Елизавета Семенова слышала как отец вместе со Снапковым подучивали Агафью Рудневу отвечать в случае возможных расспросов. Оставшись незамеченной взрослыми, Елизавета бежала из своего укрытия и провела остаток ночи на гумне.
Еськов, разумеется, постарался проверить показания малолетней свидетельницы. Осмотр двери спальной комнаты в доме Савина с очевидностью показал, что при помощи ножа опустить крючок, оставаясь снаружи, вполне возможно. Это открытие заставило сыщика поверить рассказу девочки.
Исправник вызвал на передопрос Агафью Рудневу. Сейчас невозможно реконструировать обстоятельства, при которых он проводился, но с большой долей уверенности можно предполагать, что без угроз и рукоприкладства со стороны Еськова во время передопроса не обошлось. Как бы там ни было, Агафья Руднева в целом подтвердила рассказ Елизаветы Семеновой, подчеркнув, что нападение крепостных на помещика не обуславливалось предварительным сговором и явилось для нее совершенно неожиданным.
Еськов объявил об аресте всех «прикосновенных к делу лиц». Таковыми он посчитал Агафью Рудневу, Фому Семенова, Илью Снапкова и его дочь (т. е. Елизавету). Последняя была виновата в недонесении. Ее посадили в колодки точно также, как и остальных. Никаких поправок на возраст и неучастие девочки в убийстве Еськов сделать не захотел.
В середине ноября Еськов доставил всех арестованных под конвоем в Ливны.
А посему для более полного освещения обстоятельств смерти Ивана Абрамовича Савина в село Долгое был командирован полицейский исправник по фамилии Еськов.
Хотя предложенный читателям «деревенский детектив» никак нельзя назвать«хитроумным» или«головоломным» все же определенное представление о практике полицейской работы в России конца 18-го столетия получить из этого«дела» можно. Тем более, что исправник Еськов подошел к порученному розыску основательно, продемонстрировав сметку и здравый смысл.
Перво-наперво исправник решил удостовериться в alibi Снапкова и Семенова. Из галиматьи доктора Квятковского невозможно было составить представление о том, была смерть помещика Савина насильственной или нет, но Еськов здраво рассудил, что если кто и мог убить «дикого» барина, так прежде всего — домашние слуги. Потому Еськов и решил узнать, как они провели ночь с 6 на 7 сентября 1796 г.
Фома Семенов, по его утверждению, провел ночь в соломе на гумне. Илья Снапков ходил по селу, стучался в дома и спрашивал у жильцов, не у них ли прячется «барыня Матрена Даниловна?» (Как уже упоминалось выше, помещик отправил его на розыски супруги и приказал без нее не возвращаться). Поскольку Снапков барыню не нашел, то он рассудил, что возвращаться в помещичий дом резона нет никакого и попросился на ночлег к некоему крестьянину Демидову. Последний, впрочем, Снапкова к себе не пустил, хотя на допросе у Еськова подтвердил факт ночного разговора.
Опрашивая крестьян села Долгое, исправник не без удивления услышал рассказ о том, что существовал-таки свидетель смерти Ивана Абрамовича Савина. Таковым деревенская молва называла… Елизавету Семенову, ту самую 12-летнюю дочь Фомы, которую помещик требовал себе в наложницы. Еськов очень удивился этим россказням и поначалу не поверил услышанному, поскольку сама Елизавета утверждала, будто убежала из помещичьего дома еще в обед 6 сентября.
Тем не менее, пристав решил взять девочку, что называется, на арапа. Он вызвал ее к себе и грозным голосом потребовал «сознания во всем». Девочка испугалась ужасного полицейского, разрыдалась и рассказала следующую историю:
Вечером 6 сентября 1796 г. она никем незамеченная прокралась в барский дом, рассудив, что здесь-то ее никто искать не станет и именно тут она сможет спокойно переночевать. Девочка спряталась на антресолях в сенях возле «большой залы». С этого места она могла хорошо слышать все происходящее как в доме, так и во дворе.
Елизавета оказалась невольной свидетельницей приставаний пьяного барина к Агафье Рудневой. Она не видела, как помещик бил отвергнувшую его притязания женщину, но по доносившимся звукам прекрасно поняла смысл происходившего. Руднева действительно сумела вырваться из рук мучителя и убежала из дома. Во дворе ее остановили Снапков и Семенов, как раз возвращавшиеся в дом. Елизавета не слышала о чем разговаривала троица, поскольку голоса глухо, но через несколько минут Руднева возвратилась назад в сопровождении обоих мужиков. Все трое подошли к барину, который принялся браниться и бить Фому Семенова палкой. Илья Снапков бросился на барина, ему помог Семенов и вдвоем быстро одолели пьяного помещика — тот только вскрикнул один раз. Убедившись, что Савин убит, крестьяне перенесли его на кровать в спальню, где и оставили. Дверь в спальню они прикрыли, а крючок изнутри заложили снаружи, просунув в щель лезвие ножа. Широкий зазар между дверью и косяком позволял это сделать без особого труда. Елизавета Семенова слышала как отец вместе со Снапковым подучивали Агафью Рудневу отвечать в случае возможных расспросов. Оставшись незамеченной взрослыми, Елизавета бежала из своего укрытия и провела остаток ночи на гумне.
Еськов, разумеется, постарался проверить показания малолетней свидетельницы. Осмотр двери спальной комнаты в доме Савина с очевидностью показал, что при помощи ножа опустить крючок, оставаясь снаружи, вполне возможно. Это открытие заставило сыщика поверить рассказу девочки.
Исправник вызвал на передопрос Агафью Рудневу. Сейчас невозможно реконструировать обстоятельства, при которых он проводился, но с большой долей уверенности можно предполагать, что без угроз и рукоприкладства со стороны Еськова во время передопроса не обошлось. Как бы там ни было, Агафья Руднева в целом подтвердила рассказ Елизаветы Семеновой, подчеркнув, что нападение крепостных на помещика не обуславливалось предварительным сговором и явилось для нее совершенно неожиданным.
Еськов объявил об аресте всех «прикосновенных к делу лиц». Таковыми он посчитал Агафью Рудневу, Фому Семенова, Илью Снапкова и его дочь (т. е. Елизавету). Последняя была виновата в недонесении. Ее посадили в колодки точно также, как и остальных. Никаких поправок на возраст и неучастие девочки в убийстве Еськов сделать не захотел.
В середине ноября Еськов доставил всех арестованных под конвоем в Ливны.
Страница 3 из 5
