Смерть в огне ассоциируется в человеческом воображении с крайними страданиями. Именно поэтому, а также в силу своей мрачной зрелищности, сожжение живьем почиталось у всех без исключения народов одной из самых страшных разновидностей казни. Обычно приговоры, осуждавшие на подобную расправу, преследовали помимо банального отмщения еще и цели общественно — воспитательные. Именно в назидание согражданам казни на кострах проводились публично и со всею возможной торжественностью.
Добавить в моё избранное
26 мин, 37 сек 6202
Во — вторых, весьма показательным представляется нежелание административных властей на Урале наказывать двух сыновей Тойгильды Жулякова, которые находились в Исетске фактически на положении заложников. Кстати, сам институт заложничества был признан тогда официально; детей из семей бандитов забирали в города совершенно легально, по разнарядке. Их называли «аманатами» и подобная практика считалась совершенно нормальной во время борьбы с дикими племенами. Хотя Мергин и Алкей находились в Исетске с сентября 1737 г., Татищев не позволил их наказывать за преступление отца.
В — третьих, следует подчеркнуть, что Тойгильды Жуляков был отнюдь не единственным башкиром, вернувшимся к исповеданию мусульманства. Однако, казнен был только он один. Думается, что подобный финал был обусловлен его нападением на конвойных гренадер. Жуляков был бандитом, которого один раз уже привлекали к суду. Тогда принятие Православия избавило его от положенной кары. Прямым же нападением на конвойных солдат он доказал закоренелость своей преступной натуры. Примечательно, что сами гренадеры против напавшего на них преступника оружия не применяли, хотя имели и карабины, и пистолеты, и тесаки; другими словами, они стремились выполнить свой воинский долг без чрезмерной жестокости.
Весьма интересна история последнего в истории России смертного приговора через сожжение.
«Дело о чародействе крестьянина Андрея Козицына» началось в далеком Сольвычегодском уезде весной 1756 г. с банальнейшего доноса. Сотский (глава крестьянской общины) сообщил в воеводскую канцелярию о том, что пять«крестьянских женок» пребывают«в немощи и скорби» и в той«скорби» именуют Андрея Козицына«батюшкой». Эвфемизм «немощи и скорби» в тогдашней официальной лексике обозначал простонародное понятие«порчи», т. е. умышленного насылания колдуном разного рода напастей посредством использования магических манипуляций. Помимо пяти женщин «скорбел головой» и один мужчина — некий крестьянин Петр Вагузов. Сотский называл всех пострадавших пофамильно и приводил разного рода свидетельства, призванные подтвердить справедливость и точность доноса.
Яренская канцелярия взяла «дело» что называется«в разработку». Андрей Козицын, оказавшийся зажиточным 52-летним крестьянином, был арестован и доставлен на допрос в канцелярию, который состоялся 8 мая 1756 г. Подозреваемый назвал возводимые на него обвинения «оговором» и заявил под присягой, что«к порче людей трав и коренья и прочего не знает». Козицына в ходе допроса не пытали и пыткой не грозили.
Через некоторое время — 24 мая 1756 г. — в Яренской канцелярии состоялся допрос лиц, которые упоминались в доносе сотского как пострадавшие от колдовских манипуляций Козицына. Все допрошенные дали показания на подозреваемого, но особенно активным его обличителем оказался некий Родион Жигалов. Последний утверждал, что колдун «испортил» двух его жен (Жигалов был женат вторым браком).
Оппонентов свели на очной ставке и каждый из них остался при прежних своих показаниях. Козицын не побоялся обострить ситуацию и заявил, согласно протоколу: «подлинно ли те женки испорчены или притворно кричат, того не знает»(формулировки протоколов составлялись от третьего лица). Обвиняемый не зря упомянул о возможном притворстве: еще Император Петр Первый издал указ, предписывавший сечь кликуш (т. е. одержимых) до«их вразумления». Монарх считал одержимость всего лишь симуляцией, лечить которую надлежало поркой. (В этом месте требуется сделать небольшое отступление: решения Монарха, направленные против кликуш, получили поддержку и Церкви. Указ Святейшего Синода от 14 ноября 1737 г. в отношении этой публики дословно предписывал следующее: «где явятся в в церквах и монастырях кликуши, также и в городах и селах притворно-юродцы и босыя с колтунами, тех, для расспросов отсылать в светский суд без всякого отлагательства».) В принципе, порке надлежало подвергнуть всех женщин, попавших в список «порченных».
Тем не менее, в мае 1756 г. в Яренской канцелярии пороть никого не стали. Чиновники, столкнувшись с упорным запирательством обвиняемого, заинтересовались его родней — невесткой Агафьей. Последняя, согласно показаниям одержимых, прямо грозила односельчанам разного рода несчастьями. Согласно решению канцелярии от 31 июля 1756 г. Козицына выпустили из тюрьмы, а его невестку напротив, задержали. Агафья на допросе запиралась, как и ее родственник, но что-то в поведении женщины следователям не понравилось (возможно, все дело в банальной женской строптивости, Агафья судя по всему была дамочкой с характером). Как бы там ни было, ее было решено подвергнуть порке батогами. Женщина снесла наказание, но запираться не перестала. В конце-концов, следователи отстали и от нее.
Дело, однако, этим не кончилось. В сентябре 1756 г. Андрея Козицына вновь забрали в канцелярию. Не совсем понятно, что послужило причиной ареста на этот раз, возможно, это был новый донос. Как бы там ни было, Козицын опять предстал перед знакомыми ему чиновниками.
В — третьих, следует подчеркнуть, что Тойгильды Жуляков был отнюдь не единственным башкиром, вернувшимся к исповеданию мусульманства. Однако, казнен был только он один. Думается, что подобный финал был обусловлен его нападением на конвойных гренадер. Жуляков был бандитом, которого один раз уже привлекали к суду. Тогда принятие Православия избавило его от положенной кары. Прямым же нападением на конвойных солдат он доказал закоренелость своей преступной натуры. Примечательно, что сами гренадеры против напавшего на них преступника оружия не применяли, хотя имели и карабины, и пистолеты, и тесаки; другими словами, они стремились выполнить свой воинский долг без чрезмерной жестокости.
Весьма интересна история последнего в истории России смертного приговора через сожжение.
«Дело о чародействе крестьянина Андрея Козицына» началось в далеком Сольвычегодском уезде весной 1756 г. с банальнейшего доноса. Сотский (глава крестьянской общины) сообщил в воеводскую канцелярию о том, что пять«крестьянских женок» пребывают«в немощи и скорби» и в той«скорби» именуют Андрея Козицына«батюшкой». Эвфемизм «немощи и скорби» в тогдашней официальной лексике обозначал простонародное понятие«порчи», т. е. умышленного насылания колдуном разного рода напастей посредством использования магических манипуляций. Помимо пяти женщин «скорбел головой» и один мужчина — некий крестьянин Петр Вагузов. Сотский называл всех пострадавших пофамильно и приводил разного рода свидетельства, призванные подтвердить справедливость и точность доноса.
Яренская канцелярия взяла «дело» что называется«в разработку». Андрей Козицын, оказавшийся зажиточным 52-летним крестьянином, был арестован и доставлен на допрос в канцелярию, который состоялся 8 мая 1756 г. Подозреваемый назвал возводимые на него обвинения «оговором» и заявил под присягой, что«к порче людей трав и коренья и прочего не знает». Козицына в ходе допроса не пытали и пыткой не грозили.
Через некоторое время — 24 мая 1756 г. — в Яренской канцелярии состоялся допрос лиц, которые упоминались в доносе сотского как пострадавшие от колдовских манипуляций Козицына. Все допрошенные дали показания на подозреваемого, но особенно активным его обличителем оказался некий Родион Жигалов. Последний утверждал, что колдун «испортил» двух его жен (Жигалов был женат вторым браком).
Оппонентов свели на очной ставке и каждый из них остался при прежних своих показаниях. Козицын не побоялся обострить ситуацию и заявил, согласно протоколу: «подлинно ли те женки испорчены или притворно кричат, того не знает»(формулировки протоколов составлялись от третьего лица). Обвиняемый не зря упомянул о возможном притворстве: еще Император Петр Первый издал указ, предписывавший сечь кликуш (т. е. одержимых) до«их вразумления». Монарх считал одержимость всего лишь симуляцией, лечить которую надлежало поркой. (В этом месте требуется сделать небольшое отступление: решения Монарха, направленные против кликуш, получили поддержку и Церкви. Указ Святейшего Синода от 14 ноября 1737 г. в отношении этой публики дословно предписывал следующее: «где явятся в в церквах и монастырях кликуши, также и в городах и селах притворно-юродцы и босыя с колтунами, тех, для расспросов отсылать в светский суд без всякого отлагательства».) В принципе, порке надлежало подвергнуть всех женщин, попавших в список «порченных».
Тем не менее, в мае 1756 г. в Яренской канцелярии пороть никого не стали. Чиновники, столкнувшись с упорным запирательством обвиняемого, заинтересовались его родней — невесткой Агафьей. Последняя, согласно показаниям одержимых, прямо грозила односельчанам разного рода несчастьями. Согласно решению канцелярии от 31 июля 1756 г. Козицына выпустили из тюрьмы, а его невестку напротив, задержали. Агафья на допросе запиралась, как и ее родственник, но что-то в поведении женщины следователям не понравилось (возможно, все дело в банальной женской строптивости, Агафья судя по всему была дамочкой с характером). Как бы там ни было, ее было решено подвергнуть порке батогами. Женщина снесла наказание, но запираться не перестала. В конце-концов, следователи отстали и от нее.
Дело, однако, этим не кончилось. В сентябре 1756 г. Андрея Козицына вновь забрали в канцелярию. Не совсем понятно, что послужило причиной ареста на этот раз, возможно, это был новый донос. Как бы там ни было, Козицын опять предстал перед знакомыми ему чиновниками.
Страница 6 из 8
