У них душа — наоборот! Городу было шестьсот лет, и звался он Нигхт. Жители этих краёв никогда не видели солнца, не ведали, что значит — яркий свет.
Добавить в моё избранное
30 мин, 0 сек 18978
Бичевали и линчевали, и опустился Нигхт в грязное болото. Теперь — по-настоящему.
Скачет, скачет вестник №3, свирепо и дико вращая зеньками.
— Привет вам всем из бездны! — Заорал он на скаку и метнул самого себя в толпу, растворившись в ней — то был Голод. Он был дохл и тощ, со впавшими веками, и рёбра были, как меха баяна — по пальцам перечесть. Его взгляд приводил людей в состояние, как если бы они молили о пощаде. И не стало трети города сытой — ещё и пошли болезни. Адский крик неспетой струны, что сильно так раздражает нервное окончание, потух, взметнув последние свои послезвучия в евстахиев сосуд…
— А вот и я! — Заявил Четвёртый, и не было ему ни края, ни конца — он был непостигаем, не посягаем, неосязаем. И не было у него взгляда; на нём не было лица — оно отсутствовало! Был лишь чёрный балахон, как у назгула, да ненавистный инхэйл. Последний вестник обзывался страшным именем — Смерть… Он взмахнул поводьями, и начал прикасаться костлявой рукой. Ко всем. К детям, старикам… Рука была необычайно длинной — она вытягивалась и забирала душу за сотни миль и кварталов от собственного местопребывания призрака. Когда пробежка завершилась, четвёртый призрак стал ходить по домам. Не открывавших ему добровольно он косил своей косой, висящей за спиной на плече. И его прикосновения являлись мерзкими и холодными.
И вот, тебя уносит. Туда, за край. Откуда не вернёшься. Откуда не возвращаются. Откуда пути нет. Дважды нельзя прожить жизнь. Это в реку можно войти дважды, трижды — да сколько угодно. Жизнь же всем уготована только лишь одна. Но и этого не ценят, губя её с молодости на корню, подрубая, как сук дерева, на котором ты, собственно, сейчас и сидишь. Вот такие пироги, но, увы — дьяволом съедены…
И увидел Фред это, и убоялся он пред лицом Господним, и снизошёл Бог на единение с ним.
Парень пошёл в некую башню. Ранее — сторожевую, сейчас — давно позабытую и брошенную. Там было очень сыро, и неприятно мокро. Дрожь била судорогой, сковывая все телесные движения, тупя непредвиденные помыслы. Фред поднялся по винтовой лестнице наверх, но только распугал всех голубей и ворон. Они недовольно загалдели и опустились обратно. Фред улыбнулся им, помахал ручкой и насыпал на пол немного корма. Голодные птицы его жадно обступили, клюя зерно, и он чуть не свалился обратно. Туда, вниз. Кубарем по винтовой метров двадцать.
Фред подошёл к окну, но никак не ожидал, что в это время появится луна. Он успел левой ладонью прикрыть лицо, вполоборота развернувшись; правая осталась на подоконнике. Но, что самое интересное, свет был не мрачно-тусклым, как истинно лунный, а довольно-таки резкий, даже освежающий, я бы сказал, посмел бы добавить!
— Не бойся. Иди ко Мне. Подойди поближе. — Ласково окликнули его.
Лазурно-сапфировое сияние озарило всю комнату вокруг нежным и бархатным лучистым светом. Тараканы трусливо попрятались, летучие мыши, недовольно ухнув, растворились в иной темноте замка.
Фред вновь подошёл к стене, напротив, у самого края окна и, перегнувшись, посмотрел вверх-вниз и по бокам, чуть не пересчитав кости — он чуть не вывалился наружу. Никого, не увидев, он присел и задумался.
— Я здесь. Я всегда здесь. Я всюду рядом, даже в ваших сердцах, хотя и приходится Мне там отнюдь не сладко — гнилья так много…
Сначала парень подумал, что это притаившийся в углу ушастый ёж с ним болтает. Симпатичный такой, и на иглах — прошлогодняя листва. Глазёнки все такие чёрненькие, блестящие… Нет-нет, не может быть — ежи не разговаривают, а этот экземпляр вообще странный какой-то — обычно ежи не живут в высоких башнях. Всё по земле, да по земле…
— Видишь ли мой лик?
— Лишь белый свет…
— Верно. Для чего вымолил сию встречу?
— Мой город… Я родился в нём и вырос. И обречён, как и все прочие многие, умереть, не увидев иного цвета неба, кроме как чёрного. Прошу, позволь начать историю Нигхта заново. Закрой ту страницу. Прости и отпусти тем людям всё. Подари надежду!
— Чем вы, грешники, думали раньше? Ты и дочь твоя — вы капля в море. Вижу, что добр и искренен ты. Пока что Я не могу снять заклятие. Сначала последует моё испытание, одно за другим. И если Я увижу, что твоих подобий стало больше — быть может, передумаю.
Фред долго ещё не мог прийти в себя, а в ушах всё ещё назойливо звенело: «Не бойся этой луны — ведь с тобою — Я»….
Придя домой, Фред повесил свою коричневую кожаную куртку на косяк двери.
— Цветочек, ты где?
Парень успел, и переодеться, и умыться, но дочери не было! Как в воду канула!
Он забежал в спальню — никого. Забежал в детскую, и…
Рита спала тихим и мирным сном. Но, увидев отца, она широко распахнула свою бинарную бирюзу.
— Папа? Доброго времени суток…
Она полезла было к нему на руки, ещё сонная.
— Я волновался за тебя, когда увидел пустующую прихожую.
Скачет, скачет вестник №3, свирепо и дико вращая зеньками.
— Привет вам всем из бездны! — Заорал он на скаку и метнул самого себя в толпу, растворившись в ней — то был Голод. Он был дохл и тощ, со впавшими веками, и рёбра были, как меха баяна — по пальцам перечесть. Его взгляд приводил людей в состояние, как если бы они молили о пощаде. И не стало трети города сытой — ещё и пошли болезни. Адский крик неспетой струны, что сильно так раздражает нервное окончание, потух, взметнув последние свои послезвучия в евстахиев сосуд…
— А вот и я! — Заявил Четвёртый, и не было ему ни края, ни конца — он был непостигаем, не посягаем, неосязаем. И не было у него взгляда; на нём не было лица — оно отсутствовало! Был лишь чёрный балахон, как у назгула, да ненавистный инхэйл. Последний вестник обзывался страшным именем — Смерть… Он взмахнул поводьями, и начал прикасаться костлявой рукой. Ко всем. К детям, старикам… Рука была необычайно длинной — она вытягивалась и забирала душу за сотни миль и кварталов от собственного местопребывания призрака. Когда пробежка завершилась, четвёртый призрак стал ходить по домам. Не открывавших ему добровольно он косил своей косой, висящей за спиной на плече. И его прикосновения являлись мерзкими и холодными.
И вот, тебя уносит. Туда, за край. Откуда не вернёшься. Откуда не возвращаются. Откуда пути нет. Дважды нельзя прожить жизнь. Это в реку можно войти дважды, трижды — да сколько угодно. Жизнь же всем уготована только лишь одна. Но и этого не ценят, губя её с молодости на корню, подрубая, как сук дерева, на котором ты, собственно, сейчас и сидишь. Вот такие пироги, но, увы — дьяволом съедены…
И увидел Фред это, и убоялся он пред лицом Господним, и снизошёл Бог на единение с ним.
Парень пошёл в некую башню. Ранее — сторожевую, сейчас — давно позабытую и брошенную. Там было очень сыро, и неприятно мокро. Дрожь била судорогой, сковывая все телесные движения, тупя непредвиденные помыслы. Фред поднялся по винтовой лестнице наверх, но только распугал всех голубей и ворон. Они недовольно загалдели и опустились обратно. Фред улыбнулся им, помахал ручкой и насыпал на пол немного корма. Голодные птицы его жадно обступили, клюя зерно, и он чуть не свалился обратно. Туда, вниз. Кубарем по винтовой метров двадцать.
Фред подошёл к окну, но никак не ожидал, что в это время появится луна. Он успел левой ладонью прикрыть лицо, вполоборота развернувшись; правая осталась на подоконнике. Но, что самое интересное, свет был не мрачно-тусклым, как истинно лунный, а довольно-таки резкий, даже освежающий, я бы сказал, посмел бы добавить!
— Не бойся. Иди ко Мне. Подойди поближе. — Ласково окликнули его.
Лазурно-сапфировое сияние озарило всю комнату вокруг нежным и бархатным лучистым светом. Тараканы трусливо попрятались, летучие мыши, недовольно ухнув, растворились в иной темноте замка.
Фред вновь подошёл к стене, напротив, у самого края окна и, перегнувшись, посмотрел вверх-вниз и по бокам, чуть не пересчитав кости — он чуть не вывалился наружу. Никого, не увидев, он присел и задумался.
— Я здесь. Я всегда здесь. Я всюду рядом, даже в ваших сердцах, хотя и приходится Мне там отнюдь не сладко — гнилья так много…
Сначала парень подумал, что это притаившийся в углу ушастый ёж с ним болтает. Симпатичный такой, и на иглах — прошлогодняя листва. Глазёнки все такие чёрненькие, блестящие… Нет-нет, не может быть — ежи не разговаривают, а этот экземпляр вообще странный какой-то — обычно ежи не живут в высоких башнях. Всё по земле, да по земле…
— Видишь ли мой лик?
— Лишь белый свет…
— Верно. Для чего вымолил сию встречу?
— Мой город… Я родился в нём и вырос. И обречён, как и все прочие многие, умереть, не увидев иного цвета неба, кроме как чёрного. Прошу, позволь начать историю Нигхта заново. Закрой ту страницу. Прости и отпусти тем людям всё. Подари надежду!
— Чем вы, грешники, думали раньше? Ты и дочь твоя — вы капля в море. Вижу, что добр и искренен ты. Пока что Я не могу снять заклятие. Сначала последует моё испытание, одно за другим. И если Я увижу, что твоих подобий стало больше — быть может, передумаю.
Фред долго ещё не мог прийти в себя, а в ушах всё ещё назойливо звенело: «Не бойся этой луны — ведь с тобою — Я»….
Придя домой, Фред повесил свою коричневую кожаную куртку на косяк двери.
— Цветочек, ты где?
Парень успел, и переодеться, и умыться, но дочери не было! Как в воду канула!
Он забежал в спальню — никого. Забежал в детскую, и…
Рита спала тихим и мирным сном. Но, увидев отца, она широко распахнула свою бинарную бирюзу.
— Папа? Доброго времени суток…
Она полезла было к нему на руки, ещё сонная.
— Я волновался за тебя, когда увидел пустующую прихожую.
Страница 5 из 8
