Дорога была ухабистая, пыльная. Адрес Натка затвердила наизусть и теперь медленно шла вперёд, сверяясь с номерами домов, заново узнавая места, которые не вспоминала с самого детства. Девять лет прошло, а в посёлке словно ничего не изменилось. И эта дорога, и буйные заросли лопухов по обочине, и домишки по обеим сторонам, небрежно прилепленные друг к другу вкривь и вкось. И жаркое сонное марево, щедро разлитое в летнем воздухе, вязкое, как мёд.
Добавить в моё избранное
17 мин, 10 сек 1010
— Прошлое, милая.
— Я хохлатик домой хочу взять. Можно?
— Конечно, Ташенька! Мы тебе целый букет нарвём…
Таша, Ташенька… так называли её только два человека — баба Паша и мама. В интернате для всех она была Натахой, Наткой. Взрослые обращались к ней — Наталья. И никогда — Таша.
Хаотичные наброски прошлого, нахлынули на Натку, оглушили, сдавили сердце.
Вот они с бабой Пашей собирают на лугу цветы. Вот она играет в саду, вот бежит вприпрыжку на речку, а сзади раздаётся веселый мамин голос:
— Не спеши, торопыжка!
И смех отца:
— Не распугай мне рыбу, дочка.
Вот баба Паша жарит пирожки в день их отъезда и, поглядывая на крутящуюся рядом Натку, приговаривает:
— Я тебе открытку приготовила со своим адресом, чтобы ты мне письмецо написала. Ты же уже большая, все буквы знаешь!
В соседней комнате напевает мама, во дворе у машины возится отец. Всё хорошо и спокойно.
Отчего же потом в одночасье изменилась жизнь в их дружной и крепкой семье? Ушёл отец, за пару месяцев мама превратилась в опустившуюся спившуюся тётку. Как-то вечером не вернулась домой и она. И маленькая Наташа осталась одна, растерянная и совершенно беспомощная перед выпавшим на её долю испытанием.
Картинка заколыхалась, пошла волной, распалась на множество ярких паззлов, вскоре растаяли и они. Натка очнулась от воспоминаний в пустой комнате, среди тлена и запустения. Сжав словно в мольбе руки, охваченная не страхом, а оглушающей щемящей тоской, некоторое время она простояла неподвижно. До тех пор, пока отчётливое ощущение чьего-то присутствия рядом не вернуло её к действительности.
Лёгкое дуновение воздуха, словно чьё-то холодное дыхание, неуловимо коснулось волос, колкой дрожью пощекотало шею.
Кто-то находился позади неё. Совсем рядом. Совсем близко. Натке потребовалось всё её мужество, чтобы не закричать и обернуться.
Маленькая девочка в светлом платьице, с большим бантом на волосах, пристально смотрела на неё из глубины огромного потускневшего зеркала. Теперь она выглядела по-другому — под глазами залегли глубокие тени, уголки рта были скорбно опущены. Картинка была не цветная, чуть желтоватая, как на старинных фотографиях. Своего реального отражения девушка не видела.
Струйки пота предательски заскользили по спине. «Это иллюзия, иллюзия, мне просто чудится всё это — забормотала Натка, пытаясь успокоить себя, — это как миражи… мне просто чудится». Ей вдруг так некстати вспомнилось, что раньше в доме бабы Паши не было зеркал. Она не понимала — почему, а баба Паша объясняла, что зеркала опасны. Они словно двери в иной, тёмный и чуждый мир. Заплутаешь в нём — не выберешься, всё позабудешь.
Девочка неотрывно смотрела на Натку, как будто ожидая от неё чего-то. «Это же я, я, только в детстве» — превозмогая страх, Натка поднесла руку к поверхности стекла и поёжилась, почувствовав исходящий от неё холод. Этот простой жест испугал девочку. Она отпрянула, в страхе выставив перед собой руки. Повинуясь внезапному порыву, Натка легонько коснулась мутного стекла.
В тот же миг раздался громкий звон, поверхность зеркала покрылась глубокими трещинами, раздробившими маленькую фигурку на множество неровных осколков. Осколки дрогнули, поплыли и безумной каруселью закружили вокруг Натки, всё быстрее и быстрее. Ещё немного и их острые грани исполосуют её тело, вопьются в него, пронзят нестерпимой болью, точно так же разорвут на части…
Шелестящий, надтреснутый голос прозвучал у Натки в голове:
— Кровь… Дай свою кровь. Дай…
А потом раздался крик. Оказывается, это кричала она — громко, отчаянно. От её крика осколки обрушились, брызнув в стороны стеклянными искрами. И исчезли.
Натка вновь стояла в пустом пыльном коридоре, перед тремя закрытыми дверями.
Тело стало таким лёгким, что ноги не смогли удержать его. Натка даже не заметила, как оказалась на полу, взметнув по сторонам небольшие вихри. Стараясь унять дрожь, она обхватила себя руками, мечтая стать невидимой, отчётливо ощущая враждебность старого дома. В голове не было никаких мыслей, единственное, что она понимала — надо бежать, надо искать выход из этого страшного места. «Выход должен быть обязательно. Раз я вошла, значит, смогу и выйти. Смогу-смогу-смогу», — словно мантру, твердила она себе.
Дом выжидал. Он затаился, наблюдая за ней, предоставляя право сделать следующий ход.
Собрав остатки сил, Натка решилась. Медленно продвигаясь вдоль стены, она приблизилась к ближайшей из дверей. Неумело перекрестилась, раз, другой и резко распахнула её.
Открылось узкое пространство, густо заплетённое паутиной. Её плотная клейкая масса образовала непроницаемые заросли, отставив лишь вверху небольшой просвет. Сквозь него просматривалось желтым пятном лицо — сморщенное, покрытое то ли плесенью, то ли пылью. Страшное, неживое, с закрытыми глазами.
— Я хохлатик домой хочу взять. Можно?
— Конечно, Ташенька! Мы тебе целый букет нарвём…
Таша, Ташенька… так называли её только два человека — баба Паша и мама. В интернате для всех она была Натахой, Наткой. Взрослые обращались к ней — Наталья. И никогда — Таша.
Хаотичные наброски прошлого, нахлынули на Натку, оглушили, сдавили сердце.
Вот они с бабой Пашей собирают на лугу цветы. Вот она играет в саду, вот бежит вприпрыжку на речку, а сзади раздаётся веселый мамин голос:
— Не спеши, торопыжка!
И смех отца:
— Не распугай мне рыбу, дочка.
Вот баба Паша жарит пирожки в день их отъезда и, поглядывая на крутящуюся рядом Натку, приговаривает:
— Я тебе открытку приготовила со своим адресом, чтобы ты мне письмецо написала. Ты же уже большая, все буквы знаешь!
В соседней комнате напевает мама, во дворе у машины возится отец. Всё хорошо и спокойно.
Отчего же потом в одночасье изменилась жизнь в их дружной и крепкой семье? Ушёл отец, за пару месяцев мама превратилась в опустившуюся спившуюся тётку. Как-то вечером не вернулась домой и она. И маленькая Наташа осталась одна, растерянная и совершенно беспомощная перед выпавшим на её долю испытанием.
Картинка заколыхалась, пошла волной, распалась на множество ярких паззлов, вскоре растаяли и они. Натка очнулась от воспоминаний в пустой комнате, среди тлена и запустения. Сжав словно в мольбе руки, охваченная не страхом, а оглушающей щемящей тоской, некоторое время она простояла неподвижно. До тех пор, пока отчётливое ощущение чьего-то присутствия рядом не вернуло её к действительности.
Лёгкое дуновение воздуха, словно чьё-то холодное дыхание, неуловимо коснулось волос, колкой дрожью пощекотало шею.
Кто-то находился позади неё. Совсем рядом. Совсем близко. Натке потребовалось всё её мужество, чтобы не закричать и обернуться.
Маленькая девочка в светлом платьице, с большим бантом на волосах, пристально смотрела на неё из глубины огромного потускневшего зеркала. Теперь она выглядела по-другому — под глазами залегли глубокие тени, уголки рта были скорбно опущены. Картинка была не цветная, чуть желтоватая, как на старинных фотографиях. Своего реального отражения девушка не видела.
Струйки пота предательски заскользили по спине. «Это иллюзия, иллюзия, мне просто чудится всё это — забормотала Натка, пытаясь успокоить себя, — это как миражи… мне просто чудится». Ей вдруг так некстати вспомнилось, что раньше в доме бабы Паши не было зеркал. Она не понимала — почему, а баба Паша объясняла, что зеркала опасны. Они словно двери в иной, тёмный и чуждый мир. Заплутаешь в нём — не выберешься, всё позабудешь.
Девочка неотрывно смотрела на Натку, как будто ожидая от неё чего-то. «Это же я, я, только в детстве» — превозмогая страх, Натка поднесла руку к поверхности стекла и поёжилась, почувствовав исходящий от неё холод. Этот простой жест испугал девочку. Она отпрянула, в страхе выставив перед собой руки. Повинуясь внезапному порыву, Натка легонько коснулась мутного стекла.
В тот же миг раздался громкий звон, поверхность зеркала покрылась глубокими трещинами, раздробившими маленькую фигурку на множество неровных осколков. Осколки дрогнули, поплыли и безумной каруселью закружили вокруг Натки, всё быстрее и быстрее. Ещё немного и их острые грани исполосуют её тело, вопьются в него, пронзят нестерпимой болью, точно так же разорвут на части…
Шелестящий, надтреснутый голос прозвучал у Натки в голове:
— Кровь… Дай свою кровь. Дай…
А потом раздался крик. Оказывается, это кричала она — громко, отчаянно. От её крика осколки обрушились, брызнув в стороны стеклянными искрами. И исчезли.
Натка вновь стояла в пустом пыльном коридоре, перед тремя закрытыми дверями.
Тело стало таким лёгким, что ноги не смогли удержать его. Натка даже не заметила, как оказалась на полу, взметнув по сторонам небольшие вихри. Стараясь унять дрожь, она обхватила себя руками, мечтая стать невидимой, отчётливо ощущая враждебность старого дома. В голове не было никаких мыслей, единственное, что она понимала — надо бежать, надо искать выход из этого страшного места. «Выход должен быть обязательно. Раз я вошла, значит, смогу и выйти. Смогу-смогу-смогу», — словно мантру, твердила она себе.
Дом выжидал. Он затаился, наблюдая за ней, предоставляя право сделать следующий ход.
Собрав остатки сил, Натка решилась. Медленно продвигаясь вдоль стены, она приблизилась к ближайшей из дверей. Неумело перекрестилась, раз, другой и резко распахнула её.
Открылось узкое пространство, густо заплетённое паутиной. Её плотная клейкая масса образовала непроницаемые заросли, отставив лишь вверху небольшой просвет. Сквозь него просматривалось желтым пятном лицо — сморщенное, покрытое то ли плесенью, то ли пылью. Страшное, неживое, с закрытыми глазами.
Страница 3 из 6
