— Генералы пожаловали, — крикнула Мариша и, приволакивая сухую ногу, заторопилась от окна. Она всегда, как девочка, радовалась гостям…
Добавить в моё избранное
27 мин, 36 сек 13391
— вежливо поинтересовался Семён Никифорович.
— Комары, — уклончиво пожаловался Игорь.
«То-то, я гляжу, у тебя физиономия клюквенная», — злорадно подумал Семён Никифорович. Поднимаясь с места и виновато оглядывая почти нетронутый стол, он вспомнил, что надо бы вознаградить Филиппа за усердную службу…
Настя очутилась в кабинете раньше него. «Сказку! сказку!» — кричала она, подпрыгивая в кресле с большой красочной книгой на коленях. Семён Никифорович взял внучку на руки, важно уселся… Обнимая Настю, он раскрыл книгу.«Как медведь с комаром боролся», — прочитал он. Когда он закрыл книгу, Настя спросила:
— Деда, а зачем медведь с комаром боролся?
— Ну, наверное, они силой мерялись.
— Деда, а как же они силой мерялись? Мишка большой, а комарик ма-а-аленький.
— А это, Настюха, очень хитрая сказка. Мишка хоть и большой, а комарика побороть не смог.
— Тогда им надо было подружиться.
— Ух, ты какая у меня умница, — восхитился Семён Никифорович. — Вот видишь, а мишка об этом не догадался…
Игорь пришел за Настей ровно в десять.
— Зайди потом ко мне, — попросил Семён Никифорович. Когда он вернулся через несколько минут, Семён Никифорович сидел уже за столом, лампа в зелёном абажуре освещала его большие руки, лежащие на столе, и кожаное кресло напротив. Он кивнул головой, и Игорь сел в кресло.
— Я хочу с тобой поговорить, — начал Семён Никифорович. — Давно хотел. — Он сам удивился, как тяжело давались ему слова, он как будто против ветра шел. — Ты — муж моей дочери, отец моей внучки. Я считаю, ты должен знать о моём сегодняшнем разговоре с генералами. А там — решай сам.
И он пересказал весь разговор слово в слово. Когда он замолчал и поднял взгляд на зятя, красивые, тонкие губы у того дрожали.
— Я знаю, — заговорил Игорь (в голосе его звенела обида), — вы считаете меня подлецом. Вы считаете, что я женился на Марине только ради карьеры. Да, у меня были свои планы… Но как вы могли подумать, что я брошу Марину? Вот что, — сказал он сухо, поднимаясь и застёгивая воротничок, — делайте что хотите, а Настю я вам не отдам.
Семён Никифорович усмехнулся.
— Да ты не кипятись, — примирительно сказал он. — Что ты распетушился? Я тебя уведомил, а там решай как знаешь. Поведешь себя как мужчина — молодец. Будешь тряпкой — Бог тебе судья. Одно помни, майор: Маришу я в обиду не дам. Ступай.
Игорь дёрнул красивой головой и вышел…
Семён Никифорович тяжело поднялся, постоял у ночного окна, глядя, как вьется за стеклом серая сволочь, налетая из темноты, путаясь в марлевой сетке. Наконец решительно задёрнул зеленую штору и прошел в комнату для отдыха.
«Форд» миновал КПП, вырулил с подъездной дороги и помчался по шоссе… Вотчин, небрежно развалясь в водительском кресле и выставив локоть в боковое окно, громким дискантом вещал:
— И чего мы все глотки друг другу рвем, товарищи? Посмотрите, благодать какая. Взять корзиночку да на грибную охоту, а? Что еще человеку надо?
— На дорогу смотри, охотник, — посоветовал Стариков. Он достал из кителя плоскую бутылку и принялся свинчивать крышку.
— Человеку много чего надо, — сказал Шустров. — Ему выпить и закусить надо. А ты видел, какую Медведь кухню себе завёл? Просто граф Толстой какой-то. Повара личного содержит…
— М-да, — проговорил Стариков, наливая в крышку ровно до краёв, — Филипп дорогого стоит…
— Тю, — сказал Вотчин, — нашли из-за чего огород городить. Сейчас приедем домой, велим картошечки рассыпчатой, да с маслицем, да с рыбкой копченой, да с лучком…
Шустров хохотнул.
— Ты, Вотчин, человек простой. До безобразия. А у людей могут быть духовные потребности. Что мы, собачки Павлова? Лишь бы слюна капала…
Колесо подпрыгнуло на чем-то, по днищу остро царапнул камушек.
— На дорогу смотри, — сердито сказал Стариков. Шустров рассеянно глянул на дорогу. Впереди, метрах в тридцати, дрогнули кусты, и на дорожное полотно, размашисто вскидывая мосластые ноги, выбежал лось.
— На дорогу! — крикнул Шустров.
Он привскочил, но его отбросило обратно. Мелькнуло розовое растерянное лицо Вотчина. Его руки бешено вращали руль. Огромное и тёмное налетело на лобовое стекло, их развернуло, протащило юзом, машина подпрыгнула и, накренившись, сползла на обочину. В наступившей тишине что-то затухающе дребезжало и звонко капало…
— Что это было? — Вотчин облизнул пухлые губы.
— По-моему, это был лось, — сказал Стариков. Он осторожно ощупывал длинными, тонкими пальцами переносицу. — Думаю, что ты его убил.
Шустрову наконец удалось открыть дверцу, и он выскочил из машины. Несколько раз он обошел ее, осматривая и ругаясь черными словами. Вотчин хотел повернуть ключ зажигания, но руки у него прыгали.
— Чёрт, не могу, — сказал он.
— Ерунда, — сказал Стариков.
— Комары, — уклончиво пожаловался Игорь.
«То-то, я гляжу, у тебя физиономия клюквенная», — злорадно подумал Семён Никифорович. Поднимаясь с места и виновато оглядывая почти нетронутый стол, он вспомнил, что надо бы вознаградить Филиппа за усердную службу…
Настя очутилась в кабинете раньше него. «Сказку! сказку!» — кричала она, подпрыгивая в кресле с большой красочной книгой на коленях. Семён Никифорович взял внучку на руки, важно уселся… Обнимая Настю, он раскрыл книгу.«Как медведь с комаром боролся», — прочитал он. Когда он закрыл книгу, Настя спросила:
— Деда, а зачем медведь с комаром боролся?
— Ну, наверное, они силой мерялись.
— Деда, а как же они силой мерялись? Мишка большой, а комарик ма-а-аленький.
— А это, Настюха, очень хитрая сказка. Мишка хоть и большой, а комарика побороть не смог.
— Тогда им надо было подружиться.
— Ух, ты какая у меня умница, — восхитился Семён Никифорович. — Вот видишь, а мишка об этом не догадался…
Игорь пришел за Настей ровно в десять.
— Зайди потом ко мне, — попросил Семён Никифорович. Когда он вернулся через несколько минут, Семён Никифорович сидел уже за столом, лампа в зелёном абажуре освещала его большие руки, лежащие на столе, и кожаное кресло напротив. Он кивнул головой, и Игорь сел в кресло.
— Я хочу с тобой поговорить, — начал Семён Никифорович. — Давно хотел. — Он сам удивился, как тяжело давались ему слова, он как будто против ветра шел. — Ты — муж моей дочери, отец моей внучки. Я считаю, ты должен знать о моём сегодняшнем разговоре с генералами. А там — решай сам.
И он пересказал весь разговор слово в слово. Когда он замолчал и поднял взгляд на зятя, красивые, тонкие губы у того дрожали.
— Я знаю, — заговорил Игорь (в голосе его звенела обида), — вы считаете меня подлецом. Вы считаете, что я женился на Марине только ради карьеры. Да, у меня были свои планы… Но как вы могли подумать, что я брошу Марину? Вот что, — сказал он сухо, поднимаясь и застёгивая воротничок, — делайте что хотите, а Настю я вам не отдам.
Семён Никифорович усмехнулся.
— Да ты не кипятись, — примирительно сказал он. — Что ты распетушился? Я тебя уведомил, а там решай как знаешь. Поведешь себя как мужчина — молодец. Будешь тряпкой — Бог тебе судья. Одно помни, майор: Маришу я в обиду не дам. Ступай.
Игорь дёрнул красивой головой и вышел…
Семён Никифорович тяжело поднялся, постоял у ночного окна, глядя, как вьется за стеклом серая сволочь, налетая из темноты, путаясь в марлевой сетке. Наконец решительно задёрнул зеленую штору и прошел в комнату для отдыха.
«Форд» миновал КПП, вырулил с подъездной дороги и помчался по шоссе… Вотчин, небрежно развалясь в водительском кресле и выставив локоть в боковое окно, громким дискантом вещал:
— И чего мы все глотки друг другу рвем, товарищи? Посмотрите, благодать какая. Взять корзиночку да на грибную охоту, а? Что еще человеку надо?
— На дорогу смотри, охотник, — посоветовал Стариков. Он достал из кителя плоскую бутылку и принялся свинчивать крышку.
— Человеку много чего надо, — сказал Шустров. — Ему выпить и закусить надо. А ты видел, какую Медведь кухню себе завёл? Просто граф Толстой какой-то. Повара личного содержит…
— М-да, — проговорил Стариков, наливая в крышку ровно до краёв, — Филипп дорогого стоит…
— Тю, — сказал Вотчин, — нашли из-за чего огород городить. Сейчас приедем домой, велим картошечки рассыпчатой, да с маслицем, да с рыбкой копченой, да с лучком…
Шустров хохотнул.
— Ты, Вотчин, человек простой. До безобразия. А у людей могут быть духовные потребности. Что мы, собачки Павлова? Лишь бы слюна капала…
Колесо подпрыгнуло на чем-то, по днищу остро царапнул камушек.
— На дорогу смотри, — сердито сказал Стариков. Шустров рассеянно глянул на дорогу. Впереди, метрах в тридцати, дрогнули кусты, и на дорожное полотно, размашисто вскидывая мосластые ноги, выбежал лось.
— На дорогу! — крикнул Шустров.
Он привскочил, но его отбросило обратно. Мелькнуло розовое растерянное лицо Вотчина. Его руки бешено вращали руль. Огромное и тёмное налетело на лобовое стекло, их развернуло, протащило юзом, машина подпрыгнула и, накренившись, сползла на обочину. В наступившей тишине что-то затухающе дребезжало и звонко капало…
— Что это было? — Вотчин облизнул пухлые губы.
— По-моему, это был лось, — сказал Стариков. Он осторожно ощупывал длинными, тонкими пальцами переносицу. — Думаю, что ты его убил.
Шустрову наконец удалось открыть дверцу, и он выскочил из машины. Несколько раз он обошел ее, осматривая и ругаясь черными словами. Вотчин хотел повернуть ключ зажигания, но руки у него прыгали.
— Чёрт, не могу, — сказал он.
— Ерунда, — сказал Стариков.
Страница 2 из 8
