— Генералы пожаловали, — крикнула Мариша и, приволакивая сухую ногу, заторопилась от окна. Она всегда, как девочка, радовалась гостям…
Добавить в моё избранное
27 мин, 36 сек 13392
— Какой ты после этого заговорщик?
Машина завелась…
— Нужно посмотреть, что с животным, — рассудительно сказал Стариков.
Дребезжа покрышкой, они выехали на полотно.
— Вот он, — сказал Стариков.
Лось лежал неподвижно, судорожно вытянув мосластые ноги. Темная шерсть на боку слиплась от крови. Над мордой с въедливым звоном клубились комары… Вотчин плаксиво скривил полное лицо.
— Чёрт его дернул выскочить на дорогу, — сокрушался он. Ему было жалко лесного великана, а ещё больше себя.
— Подожди, — сказал Стариков. Он присел на корточки и, вынув из кармана носовой платок, стёр копошащуюся массу с морды животного. — Смотри-ка!
Вотчин уставился на испачканный платок.
— Меня сейчас стошнит, — сдавленно сказал Шустров.
— Вы, городские, ни черта не понимаете, — сказал Стариков, поднимаясь и отряхивая руки. — Он бы всё равно сдох. Вишь, как его комары обработали?
— Так это что? — с надеждой спросил Вотчин. — Выходит, он сам под колеса бросился? Так, товарищ генерал-полковник? Алексей Иванович?
— Так, так, не тарахти, — сказал Шустров. — Ладно, поехали, меня эти сволочи уже достали.
Отмахиваясь, он направился к машине, и в это мгновение на дорогу набежала легкая тень. Над лесом поднялось сероватое облачко, заслоняя солнце. Оно вытянулось и сплющилось, как блин. Воздух наполнился невыносимым для зубов звоном… В воздухе мгновенно сгустилось зудящее комариное облачко.
Не сговариваясь, генералы бросились к машине.
Когда наутро Семён Никифорович спустился к накрытому на веранде столу, Мариша в белом ситцевом платье сидела в плетёном кресле-качалке, сухая нога её была замотана бинтом и покраснела…
— О чем ты вчера говорил с Игорем? — резко спросила Мариша…
Она была раздражена, и Семён Никифорович подумал, что это, наверное, из-за ноги. Он подсел к столу и налил себе тёплого кофе.
— Что он тебе сказал? — спросил он, не глядя на дочь…
— Почему ты не любишь его? — почти крикнула она. — Ты его сразу возненавидел. Да, возненавидел! — Она бессильно заплакала.
Семён Никифорович опустил голову. Ему было тяжело и неловко…
— Почему ты его не любишь? Скажи, почему?
Семён Никифорович ничего не ответил. Он сидел, обхватив огромными руками крошечную фарфоровую чашечку, и думал о том, как всё сложно и хрупко, как они не понимают и даже не слышат друг друга. Если отец не понимает дочь, а дочь — отца, то что же говорить о чужих людях?
Мариша уже вытирала глаза руками.
— Подогреть, что ли, кофе? — спросила она сердито…
— Нет, спасибо. Где Настя?
— Опять утащила няню на речку. Ведь Игорь её любит, любит. — Она требовательно посмотрела на него, словно ожидая, чтобы он немедленно, не сходя с места признал это…
— Опять в лес ушёл? — спросил Семён Никифорович.
— Тесно ему здесь, — пожаловалась она на мужа. — Думаешь, ему охота нужна? Он от всего этого бежит, — она обвела рукой вокруг.
Семён Никифорович хотел было сказать, что ради всего этого он стал зятем генерала, но вовремя удержался… Настя с няней возвращались с речки. За ними тащился, сердито отмахиваясь от Трефа, лесник Бекасов в развесистой ушанке. Семён Никифорович поздоровался с Бекасовым…
— Ты, Аркадий, моего зятька не видел? — спросил Семён Никифорович.
— Дак это, — суетливо сказал Бекасов, — не ходил я на болото-то ещё…
Бекасов, подобрав волочащиеся полы солдатского плаща, взошёл на веранду и снял шапку…
— Дак это, — начал он уже более развязно, нахлобучивая шапку на голову и усаживаясь на стул, — зять ваш, Игорь Андреич, набедокурил третьего дня.
— Что такое? — удивился Семён Никифорович.
Бекасов неторопливо достал папиросу, закурил и только после этого обстоятельно рассказал, что на болоте Чёрном, на островке, аккурат возле старой землянки геодезистов, уже лет тридцать валяется в небрежении некий агрегат, «Зонд» называется. Странный, и ржавчина его не берёт, титановый, должно быть. Не иначе, геодезисты его там и бросили. В точности он об этом знать не может, до него ещё было. А только до недавнего времени пребывал он в целости и сохранности, разве помят маленько, а третьего дня, аккурат в полдень, проходит он мимо того островка и видит: одна стенка проломлена и через дыру ровно кефир вываливается, и вода кругом уже вся белая, как молоком разбавленная.
— Почему ты думаешь, что это Игорь?
— Рубчики его, — сказал Бекасов с готовностью. — А только лучше бы ему туда не ходить, — сказал он. — Комар нонче злой. До третьего дня ровно еще ничего было, терпимо. А третьего дня, аккурат в полдень, прохожу мимо островка, дак это, лесу за комаром не видать.
На веранду вышла, сильно припадая на ногу, Мариша.
— Что вы говорили про Игоря? — спросила она подозрительно.
Машина завелась…
— Нужно посмотреть, что с животным, — рассудительно сказал Стариков.
Дребезжа покрышкой, они выехали на полотно.
— Вот он, — сказал Стариков.
Лось лежал неподвижно, судорожно вытянув мосластые ноги. Темная шерсть на боку слиплась от крови. Над мордой с въедливым звоном клубились комары… Вотчин плаксиво скривил полное лицо.
— Чёрт его дернул выскочить на дорогу, — сокрушался он. Ему было жалко лесного великана, а ещё больше себя.
— Подожди, — сказал Стариков. Он присел на корточки и, вынув из кармана носовой платок, стёр копошащуюся массу с морды животного. — Смотри-ка!
Вотчин уставился на испачканный платок.
— Меня сейчас стошнит, — сдавленно сказал Шустров.
— Вы, городские, ни черта не понимаете, — сказал Стариков, поднимаясь и отряхивая руки. — Он бы всё равно сдох. Вишь, как его комары обработали?
— Так это что? — с надеждой спросил Вотчин. — Выходит, он сам под колеса бросился? Так, товарищ генерал-полковник? Алексей Иванович?
— Так, так, не тарахти, — сказал Шустров. — Ладно, поехали, меня эти сволочи уже достали.
Отмахиваясь, он направился к машине, и в это мгновение на дорогу набежала легкая тень. Над лесом поднялось сероватое облачко, заслоняя солнце. Оно вытянулось и сплющилось, как блин. Воздух наполнился невыносимым для зубов звоном… В воздухе мгновенно сгустилось зудящее комариное облачко.
Не сговариваясь, генералы бросились к машине.
Когда наутро Семён Никифорович спустился к накрытому на веранде столу, Мариша в белом ситцевом платье сидела в плетёном кресле-качалке, сухая нога её была замотана бинтом и покраснела…
— О чем ты вчера говорил с Игорем? — резко спросила Мариша…
Она была раздражена, и Семён Никифорович подумал, что это, наверное, из-за ноги. Он подсел к столу и налил себе тёплого кофе.
— Что он тебе сказал? — спросил он, не глядя на дочь…
— Почему ты не любишь его? — почти крикнула она. — Ты его сразу возненавидел. Да, возненавидел! — Она бессильно заплакала.
Семён Никифорович опустил голову. Ему было тяжело и неловко…
— Почему ты его не любишь? Скажи, почему?
Семён Никифорович ничего не ответил. Он сидел, обхватив огромными руками крошечную фарфоровую чашечку, и думал о том, как всё сложно и хрупко, как они не понимают и даже не слышат друг друга. Если отец не понимает дочь, а дочь — отца, то что же говорить о чужих людях?
Мариша уже вытирала глаза руками.
— Подогреть, что ли, кофе? — спросила она сердито…
— Нет, спасибо. Где Настя?
— Опять утащила няню на речку. Ведь Игорь её любит, любит. — Она требовательно посмотрела на него, словно ожидая, чтобы он немедленно, не сходя с места признал это…
— Опять в лес ушёл? — спросил Семён Никифорович.
— Тесно ему здесь, — пожаловалась она на мужа. — Думаешь, ему охота нужна? Он от всего этого бежит, — она обвела рукой вокруг.
Семён Никифорович хотел было сказать, что ради всего этого он стал зятем генерала, но вовремя удержался… Настя с няней возвращались с речки. За ними тащился, сердито отмахиваясь от Трефа, лесник Бекасов в развесистой ушанке. Семён Никифорович поздоровался с Бекасовым…
— Ты, Аркадий, моего зятька не видел? — спросил Семён Никифорович.
— Дак это, — суетливо сказал Бекасов, — не ходил я на болото-то ещё…
Бекасов, подобрав волочащиеся полы солдатского плаща, взошёл на веранду и снял шапку…
— Дак это, — начал он уже более развязно, нахлобучивая шапку на голову и усаживаясь на стул, — зять ваш, Игорь Андреич, набедокурил третьего дня.
— Что такое? — удивился Семён Никифорович.
Бекасов неторопливо достал папиросу, закурил и только после этого обстоятельно рассказал, что на болоте Чёрном, на островке, аккурат возле старой землянки геодезистов, уже лет тридцать валяется в небрежении некий агрегат, «Зонд» называется. Странный, и ржавчина его не берёт, титановый, должно быть. Не иначе, геодезисты его там и бросили. В точности он об этом знать не может, до него ещё было. А только до недавнего времени пребывал он в целости и сохранности, разве помят маленько, а третьего дня, аккурат в полдень, проходит он мимо того островка и видит: одна стенка проломлена и через дыру ровно кефир вываливается, и вода кругом уже вся белая, как молоком разбавленная.
— Почему ты думаешь, что это Игорь?
— Рубчики его, — сказал Бекасов с готовностью. — А только лучше бы ему туда не ходить, — сказал он. — Комар нонче злой. До третьего дня ровно еще ничего было, терпимо. А третьего дня, аккурат в полдень, прохожу мимо островка, дак это, лесу за комаром не видать.
На веранду вышла, сильно припадая на ногу, Мариша.
— Что вы говорили про Игоря? — спросила она подозрительно.
Страница 3 из 8
