Воистину, в канун Нового Года приключаются самые неожиданные и невероятные казусы, сюрпризы и превращения. Правда, далеко не всегда и не для всех такие новогодние превращения означают перемены к лучшему.
Добавить в моё избранное
21 мин, 5 сек 8898
Мать Лосинского, опасаясь возможной расправы сына над законной супругой, принесла в суд жалобу на него. Правда, через некоторое время сама же эту жалобу и отозвала, так что Прокофий и на этот раз вышел сухим из воды.
Посланный в село Незнановку полицейский вернулся с известием, что молодого барина не видели дома с августа 1791 г., т. е. почти пять месяцев. Куда и почему он исчез, где находился все это время никто из домашних Прокофия Лосинского не знал. Все это выглядело в высшей степени странно.
Получив все эти сведения, городничий вновь вызвал на допрос Лосинского. Переходя от отеческих увещеваний к открытым угрозам, а от них — обратно к ласковым уговорам, он сумел-таки развязать язык арестанту. Вполне может быть, что Прокофию к этому времени уже надоело сидеть под стражей и своим чистосердечным раскаянием он надеялся обрести свободу. Как бы там ни было, Лосинский рассказал правду о своих приключениях последних месяцев, но рассказ этот отнюдь не приблизил его освобождение. Сущность сделанного Лосинским признания сводилась к следующему:
Весной 1791 г. он познакомился с отставным прапорщиком Суздальского пехотного полка Львом Григорьевичем Судейкиным. 25-летний балагур, картежник и повеса поразил воображение провинциального недоросля рассказами о красивой жизни, где победы на поле боя сменялись победами над красивыми женщинами (и наоборот), а ночные попойки с цыганами плавно перетекали в дуэли (и опять-таки, наоборот). Лев Судейкин, должно быть, весьма напоминал гоголевского Ноздрева — такой же брызжущий через край оптимизм, безудержная энергия и вечная нехватка денег… Отставной прапорщик без обиняков предложил Лосинскому разбогатеть. Для этого следовало «немного смошенничать».
План Судейкина был гениален и прост. Но чтобы лучше уяснить сущность предложенной им комбинации следует сделать небольшое отступление.
Принципы комплектования русской армии, существовавшие в то время, подразумевали бессрочную службу солдат (лишь в 1793 г. последовало ограничение срока службы 25-ю годами). Армия, требовавшая в свои ряды молодых крепких мужчин возвращала их в лучшем случае инвалидами (либо не возвращала вовсе). Слубжа была изнурительна, опасна и зачастую бессмысленна; она не сулила простому солдату ни почестей, ни наград, ни богатства. Понятно, что при таком раскладе идти под знамена Империи и отодвигать и без того необозримые границы государства все дальше на юг, север, восток и запад желающих было совсем немного. Однако, рекрутские присутствия по всей России требовали от помещиков исполнения спускаемых из столицы квот по набору солдат (обыкновенно разнарядка требовала призыва одного человека от 200, 300 или 500 крестьян в зависимости от населенности губернии; единственное исключение было сделано в 1812 г., когда с началом наполеоновского нашествия было объявлено о призыве 4 рекрутов от каждых 500 крестьян). Чтобы не отдавать в ненавистную армию хороших мастеровых и хозяйственных мужиков помещики обыкновенно подбирали в рекруты самых бесполезных в хозяйстве людей. Вот как писал об этом французский граф Ланжерон, прослуживший в русской армии три года в самом конце екатериниского правления: «Т. к. рекрута берут у помещика навсегда и таким образом это обстоятельство уменьшает его доход, то можно ясно представить себе, что помещик отдает самого худшего. Если среди его крестьян или слуг есть неисправимый вор, то он отсылает его; за неимением вора, он отдает пьяницу или лентяя; наконец, если среди его крепостных находятся одни лишь честные люди (что почти невозможно), то он выбирает самого слабосильного». (гр. Ланжерон «Русская армия в год смерти Екатерины», «Русская старина», т.83-1, 1895 г., стр.148) Для сохранения своих крестьян многие помещики прибегали к покупке добровольцев на стороне. Легко догадаться, что нормальные люди в солдаты не стремились; добровольцами были в основном дурачки да пьяньчужки. Такую публику приказчики искали обыкновенно по трактирам; там они поили кандидата дармовой водкой, давали карманные деньги и, уговорив бедолагу, быстрее тащили в рекрутское присутствие оформлять вербовку (пока человек не приходил в себя). Розыски такого рода «добровольцев» были серьезной проблемой для помещиков по причине хронического дефицита подходящего контингента.
Надо сказать, что зажиточные сельские общины заранее готовились к рекрутскому набору, собирали «всем миром» деньги, которые вручались потом помещику, дабы тот купил на них«добровольца». В рекруты набирались люди т. н. податных сословий, т. е. ими не могли стать дворяне, священники, а также неправославные люди (дабы быть объективным и точным, следует заметить, что малороссийские крестьяне в сравнении с великорусскими имели серьезную льготу, которую выторговал для них Кирилл Разумовский, любовник императрицы Елизаветы — они служили 15 лет и призывались в кавалерию).
Судейкин предложил Лосинскому завербоваться в армию под видом «добровольца».
Посланный в село Незнановку полицейский вернулся с известием, что молодого барина не видели дома с августа 1791 г., т. е. почти пять месяцев. Куда и почему он исчез, где находился все это время никто из домашних Прокофия Лосинского не знал. Все это выглядело в высшей степени странно.
Получив все эти сведения, городничий вновь вызвал на допрос Лосинского. Переходя от отеческих увещеваний к открытым угрозам, а от них — обратно к ласковым уговорам, он сумел-таки развязать язык арестанту. Вполне может быть, что Прокофию к этому времени уже надоело сидеть под стражей и своим чистосердечным раскаянием он надеялся обрести свободу. Как бы там ни было, Лосинский рассказал правду о своих приключениях последних месяцев, но рассказ этот отнюдь не приблизил его освобождение. Сущность сделанного Лосинским признания сводилась к следующему:
Весной 1791 г. он познакомился с отставным прапорщиком Суздальского пехотного полка Львом Григорьевичем Судейкиным. 25-летний балагур, картежник и повеса поразил воображение провинциального недоросля рассказами о красивой жизни, где победы на поле боя сменялись победами над красивыми женщинами (и наоборот), а ночные попойки с цыганами плавно перетекали в дуэли (и опять-таки, наоборот). Лев Судейкин, должно быть, весьма напоминал гоголевского Ноздрева — такой же брызжущий через край оптимизм, безудержная энергия и вечная нехватка денег… Отставной прапорщик без обиняков предложил Лосинскому разбогатеть. Для этого следовало «немного смошенничать».
План Судейкина был гениален и прост. Но чтобы лучше уяснить сущность предложенной им комбинации следует сделать небольшое отступление.
Принципы комплектования русской армии, существовавшие в то время, подразумевали бессрочную службу солдат (лишь в 1793 г. последовало ограничение срока службы 25-ю годами). Армия, требовавшая в свои ряды молодых крепких мужчин возвращала их в лучшем случае инвалидами (либо не возвращала вовсе). Слубжа была изнурительна, опасна и зачастую бессмысленна; она не сулила простому солдату ни почестей, ни наград, ни богатства. Понятно, что при таком раскладе идти под знамена Империи и отодвигать и без того необозримые границы государства все дальше на юг, север, восток и запад желающих было совсем немного. Однако, рекрутские присутствия по всей России требовали от помещиков исполнения спускаемых из столицы квот по набору солдат (обыкновенно разнарядка требовала призыва одного человека от 200, 300 или 500 крестьян в зависимости от населенности губернии; единственное исключение было сделано в 1812 г., когда с началом наполеоновского нашествия было объявлено о призыве 4 рекрутов от каждых 500 крестьян). Чтобы не отдавать в ненавистную армию хороших мастеровых и хозяйственных мужиков помещики обыкновенно подбирали в рекруты самых бесполезных в хозяйстве людей. Вот как писал об этом французский граф Ланжерон, прослуживший в русской армии три года в самом конце екатериниского правления: «Т. к. рекрута берут у помещика навсегда и таким образом это обстоятельство уменьшает его доход, то можно ясно представить себе, что помещик отдает самого худшего. Если среди его крестьян или слуг есть неисправимый вор, то он отсылает его; за неимением вора, он отдает пьяницу или лентяя; наконец, если среди его крепостных находятся одни лишь честные люди (что почти невозможно), то он выбирает самого слабосильного». (гр. Ланжерон «Русская армия в год смерти Екатерины», «Русская старина», т.83-1, 1895 г., стр.148) Для сохранения своих крестьян многие помещики прибегали к покупке добровольцев на стороне. Легко догадаться, что нормальные люди в солдаты не стремились; добровольцами были в основном дурачки да пьяньчужки. Такую публику приказчики искали обыкновенно по трактирам; там они поили кандидата дармовой водкой, давали карманные деньги и, уговорив бедолагу, быстрее тащили в рекрутское присутствие оформлять вербовку (пока человек не приходил в себя). Розыски такого рода «добровольцев» были серьезной проблемой для помещиков по причине хронического дефицита подходящего контингента.
Надо сказать, что зажиточные сельские общины заранее готовились к рекрутскому набору, собирали «всем миром» деньги, которые вручались потом помещику, дабы тот купил на них«добровольца». В рекруты набирались люди т. н. податных сословий, т. е. ими не могли стать дворяне, священники, а также неправославные люди (дабы быть объективным и точным, следует заметить, что малороссийские крестьяне в сравнении с великорусскими имели серьезную льготу, которую выторговал для них Кирилл Разумовский, любовник императрицы Елизаветы — они служили 15 лет и призывались в кавалерию).
Судейкин предложил Лосинскому завербоваться в армию под видом «добровольца».
Страница 2 из 7
