Воистину, в канун Нового Года приключаются самые неожиданные и невероятные казусы, сюрпризы и превращения. Правда, далеко не всегда и не для всех такие новогодние превращения означают перемены к лучшему.
Добавить в моё избранное
21 мин, 5 сек 8901
обоих задержали в Рославле. До Смоленска они так и не доехали…
Такова была общая канва рассказа Прокофия Лосинского о событиях последних месяцев его жизни. Как нетрудно догадаться, его признание прозвучало громом среди ясного неба. До той поры в унылом провинциальном городишке самой страшной аферой было — разве что! — перенесение межевых знаков. Далее фантазия местных жителей не простиралась. Здесь же — настоящий заговор с переодеваниями, похищениями, фальсификациями документов, сговорами заинтересованных сторон, а главное — обманом государства!
Рапорт городничего с кратким изложением сделанного Лосинским признания, лег на стол губернатора. От последнего последовало секретное предписание задержать и допросить всех, поименованных Лосинским лиц; также было приказано составить списки бежавших за последние два года рекрутов и установить кого из них до зачисления в армию продавали Лев Судейкин, Семен Толпыга и Ефим Савин.
И закрутилось следствие!
Первую часть губернаторского распоряжения удалось выполнить наполовину. Полицейские в Орле без труда отыскали Льва Судейкина и арестовали его, но вот засаду грамотно устроить не смогли. Семен Толпыга, узнав об аресте товарища, в гостинице не появился, бросил все свои вещи и скрылся из города. Видимо, он успел предупредить о начавшихся арестах и Ефима Савина, потому что последнего также найти не удалось. В Орле, Смоленске и Брянске отставного майоре никто не видел, а в своем имении в селе Жабово он более не появлялся. Просидевшая там более двух недель полицейская засада в конце-концов изъяла по описи все деньги и ценные вещи, которые преступник мог бы быстро реализовать, после чего опечатала имение и обязала окрестных крестьян в случае появления Савина не выполнять его распоряжений, а немедля его «вязать» и везти в полицию в Рославль.
В то же самое время — в феврале 1792 г. — началась обширная проверка учетных книг как крепостных палат (в них отражались все сделки с крепостными людьми), так и рекрутских присутствий (там регистрировались все зачисления на воинскую службу) в Смоленске, Рославле, Брянске, Орле и других населенных пунктах Смоленского наместничества.
Будучи арестован, Лев Судейкин категорически отвергал все возведенные на него подозрения как «оговор и наветы». Более того, он утверждал, что вообще незнаком с Прокофием Лосинским и хладнокровно потребовал проведения очной ставки с последним.
Лосинский на первой очной ставке с Судейкиным, устроенной в середине февраля 1792 г., буквально потерял дар речи и не смог повторить сделанных ранее заявлений. Правда, через некоторое время он пришел в себя; видимо, грозное обаяние его бывшего друга несколько рассеялось. Во всяком случае на двух последующих очных ставках — в мае и апреле того же года — он держался более уверенно и повторил свой рассказ о продаже в рекруты что называется в глаза оппоненту.
Между тем ревизия крепостных книг в скором времени дала весьма интересные результаты. Выяснилось, что Лев Судейкин, вступивший в права владения своей долей отцовского имущества в 1790 г., весьма активно торговал крепостными. Но продавал он… одних и тех же крестьян. Так, в первой половине 1791 г. своего крепостного Ефима Иванова он продал майору Орлову, затем — генералу Каменскому. Наконец, в августе Ефим Иванов был продан в третий раз — и опять майору Орлову. После этой сделки Ефим Иванов был зачислен новым хозяином в рекруты. Нетрудно догадаться, что в последнем случае под личиной «Ефима Иванова» выступал Прокофий Лосинский. Другой крепостной Льва Лосинского — некто Игнат Федотов — в течение года также трижды продавался различным хозяевам: князю Щербатову — в 1790 г., Орлову и Каменскому — в 1791 г.
Когда полиция вместе с чиновниками крепостной Палаты прибыла в деревню Волковичи для описи проживавших там крепостных Судейкина, то выяснилось, что настоящие Ефим Иванов и Игнат Федотов жили там совершенно открыто и спокойно. О своей неоднократной продаже в чужие руки они ничего не знали. Не вызывало ни малейших сомнений то, что Судейкин во всех шести сделках использовал посторонних лиц, фиктивно присваивая им фамилии своих крепостных крестьян.
Мошенничество было налицо.
В апреле 1792 г., когда слухи о проводившемся в смоленском наместничестве расследовании широко распространились по соседним губерниям, стало известно об мошенничествах в г. Клине под Москвой, во всем аналогичных тем аферам, которыми промышлял Судейкин. Некий молодой корнет Брянов продавал соседским помещикам рекрутов-«добровольцев», которые после зачисления в армию немедленно убегали. Когда Брянова стали допрашивать по всем этим подозрительным случаям, он быстро сознался в том, что некоторых своих «добровольцев» покупал у Льва Судейкина, для чего и ездил в Орел и Смоленск. Хотя Брянов признавал факт личного знакомства с Судейкиным, он истово отрицал существование сговора с последним.
Такова была общая канва рассказа Прокофия Лосинского о событиях последних месяцев его жизни. Как нетрудно догадаться, его признание прозвучало громом среди ясного неба. До той поры в унылом провинциальном городишке самой страшной аферой было — разве что! — перенесение межевых знаков. Далее фантазия местных жителей не простиралась. Здесь же — настоящий заговор с переодеваниями, похищениями, фальсификациями документов, сговорами заинтересованных сторон, а главное — обманом государства!
Рапорт городничего с кратким изложением сделанного Лосинским признания, лег на стол губернатора. От последнего последовало секретное предписание задержать и допросить всех, поименованных Лосинским лиц; также было приказано составить списки бежавших за последние два года рекрутов и установить кого из них до зачисления в армию продавали Лев Судейкин, Семен Толпыга и Ефим Савин.
И закрутилось следствие!
Первую часть губернаторского распоряжения удалось выполнить наполовину. Полицейские в Орле без труда отыскали Льва Судейкина и арестовали его, но вот засаду грамотно устроить не смогли. Семен Толпыга, узнав об аресте товарища, в гостинице не появился, бросил все свои вещи и скрылся из города. Видимо, он успел предупредить о начавшихся арестах и Ефима Савина, потому что последнего также найти не удалось. В Орле, Смоленске и Брянске отставного майоре никто не видел, а в своем имении в селе Жабово он более не появлялся. Просидевшая там более двух недель полицейская засада в конце-концов изъяла по описи все деньги и ценные вещи, которые преступник мог бы быстро реализовать, после чего опечатала имение и обязала окрестных крестьян в случае появления Савина не выполнять его распоряжений, а немедля его «вязать» и везти в полицию в Рославль.
В то же самое время — в феврале 1792 г. — началась обширная проверка учетных книг как крепостных палат (в них отражались все сделки с крепостными людьми), так и рекрутских присутствий (там регистрировались все зачисления на воинскую службу) в Смоленске, Рославле, Брянске, Орле и других населенных пунктах Смоленского наместничества.
Будучи арестован, Лев Судейкин категорически отвергал все возведенные на него подозрения как «оговор и наветы». Более того, он утверждал, что вообще незнаком с Прокофием Лосинским и хладнокровно потребовал проведения очной ставки с последним.
Лосинский на первой очной ставке с Судейкиным, устроенной в середине февраля 1792 г., буквально потерял дар речи и не смог повторить сделанных ранее заявлений. Правда, через некоторое время он пришел в себя; видимо, грозное обаяние его бывшего друга несколько рассеялось. Во всяком случае на двух последующих очных ставках — в мае и апреле того же года — он держался более уверенно и повторил свой рассказ о продаже в рекруты что называется в глаза оппоненту.
Между тем ревизия крепостных книг в скором времени дала весьма интересные результаты. Выяснилось, что Лев Судейкин, вступивший в права владения своей долей отцовского имущества в 1790 г., весьма активно торговал крепостными. Но продавал он… одних и тех же крестьян. Так, в первой половине 1791 г. своего крепостного Ефима Иванова он продал майору Орлову, затем — генералу Каменскому. Наконец, в августе Ефим Иванов был продан в третий раз — и опять майору Орлову. После этой сделки Ефим Иванов был зачислен новым хозяином в рекруты. Нетрудно догадаться, что в последнем случае под личиной «Ефима Иванова» выступал Прокофий Лосинский. Другой крепостной Льва Лосинского — некто Игнат Федотов — в течение года также трижды продавался различным хозяевам: князю Щербатову — в 1790 г., Орлову и Каменскому — в 1791 г.
Когда полиция вместе с чиновниками крепостной Палаты прибыла в деревню Волковичи для описи проживавших там крепостных Судейкина, то выяснилось, что настоящие Ефим Иванов и Игнат Федотов жили там совершенно открыто и спокойно. О своей неоднократной продаже в чужие руки они ничего не знали. Не вызывало ни малейших сомнений то, что Судейкин во всех шести сделках использовал посторонних лиц, фиктивно присваивая им фамилии своих крепостных крестьян.
Мошенничество было налицо.
В апреле 1792 г., когда слухи о проводившемся в смоленском наместничестве расследовании широко распространились по соседним губерниям, стало известно об мошенничествах в г. Клине под Москвой, во всем аналогичных тем аферам, которыми промышлял Судейкин. Некий молодой корнет Брянов продавал соседским помещикам рекрутов-«добровольцев», которые после зачисления в армию немедленно убегали. Когда Брянова стали допрашивать по всем этим подозрительным случаям, он быстро сознался в том, что некоторых своих «добровольцев» покупал у Льва Судейкина, для чего и ездил в Орел и Смоленск. Хотя Брянов признавал факт личного знакомства с Судейкиным, он истово отрицал существование сговора с последним.
Страница 4 из 7
