Но и подконтрольная власть разве не кружит голову соблазном быстрого самоутверждения? Мечтой о карьерном взлёте? В этой части, рассказывается не только о разоблачении маньяка, наводившего ужас на женское население города Витебска и его окрестностей. А ещё о том, как попытка следователей сделать карьеру на чужих изломанных судьбах привела их на нары…
Добавить в моё избранное
47 мин, 43 сек 16560
в памяти сохранил основные обстоятельства содеянного»…
В приговор, отмеривший Адамову 15 лет, это лживое утверждение перекочевало в таком виде:
«Во время проведения судебно-психиатрической экспертизы Адамов, признавая свою вину в изнасиловании и убийстве, рассказал об этом врачам-психиатрам».
И этот Буданов, солгавший вместе со своими коллегами — старшим врачом Д. И.Донской, психиатром Е. Ф. Снигиревой и психологом Е. Г. Горюшкиной (их подписи стоят под заключением), не только не привлечён к ответственности, но даже не дисквалифицирован!
А он продолжает: да, следователь Сороко приезжал дважды. Проходил ли внутрь? Буданов не помнит… Пытался ли оказать на врачей давление? Ну что вы! Да, врачи с диагностической целью сделали два укола Адамову — для растормаживания, вполне законно: ввели в вену барбамил, а подкожно — кофеин. Это прекращает волевые задержки, человек говорит бесконтрольно и о себе самом.
— Речь из Адамова как бы вытекала, — заметил Буданов. — Её запротоколировали. В ней всё то же — преступления не совершал.
Спрашиваю: почему же дали следователю заключение о том, будто бы он признался? Нет, не вздрогнул, не изменился в лице главврач. Всё та же будничная скороговорка: составляя заключение, они неудачно сформулировали. Вот всё объяснение.
В уголовное деле подшита исповедь Адамова:
«Я сказал Буданову, что не делал преступления. Объяснил, как велось следствие. Но меня начали колоть. После этого выворачивало суставы. Я еле ходил. Меня опять вызывал Буданов, допрашивал. И опять я ему говорил, что не совершал»…
Да, я знаю, есть такое явление — профессиональная деформация: следователям (не всем, конечно) большинство людей начинают казаться потенциальными преступниками; у врачей-хирургов (тоже, видимо, не у всех) притупляется способность чувствовать чужую боль. Но следователь, готовый ради карьеры упечь в тюрьму невиновного, но врач, помогающий ему своей ложью, — да разве это только профессиональная деформация? Разве не свидетельство нравственного одичания? Разве не преступление против человека и общества?
… А приезжал Сороко не только для того, чтобы «пообщаться» с врачами. Всё с той же насмешливой улыбкой сказал Адамову:
— Кончилась твоя песня: нашли во время обыска у тебя под диваном снимок Татьяны К.
Не знаю, рассчитывал ли Кононов на другой ответ. Да можно ли было рассчитывать на внезапное пробуждение совести у этих двух людей, которые, не дрогнув, послали невиновного в тюрьму на срок до двухтысячного года?
Я говорил с Кононовым. Он уже пенсионер, голос у него спокойный. Посетовал:
— Да, неприятная получалось история.
И, подумав, добавил:
— Но мы же спрашивали следователей, они отрицали давление…
Младенческая логика! А ведь Кононов был не рядовым судьёй — членом Витебского облсуда. Сложнейшие дела рассматривал. Как? Остаётся только догадываться. Итак, второй суд признаёт Адамова преступником. Куда ни обращались Адамов и его адвокат — везде отказ. Защищала Адамова и его бригада: друзья-водители ездили в Минск, в Москву. Без толку! Во все концы писали родители Олега. Удивительные получали ответы. Обращается, например, Василий Тимофеевич, отец Олега, в «Комсомольскую правду», а ответ приходит от прокурора Белорусской транспортной прокуратуры товарища Сороко: «На вашу жалобу, адресованную в редакцию, сообщаю, что в ходе следствия добыты доказательства»…
Непробиваемая стена! Об эту стену колотились адвокаты, родственники, друзья и других несчастных, осуждённых за преступления Михасевича. Железобетонные выступы этой стены хорошо знакомы родственникам «трудных» подростков (на них так легко«навешивать» чужие преступления!), хозяйственникам нарушившим абсурдные инструкции, всем тем, кто оказался удобной заплатой на прорехах следствия. Сколько этих заплат — кто скажет? Кто сможет проверить массу дел, сошедших с конвейера правосудия в последние два десятка лет — в годы расцвета обвинительного уклона? Кто изменит устоявшийся образ суда как некоей карательной машины, калечащей человеческие судьбы? Да не сами ли работники правоохранительной (именно — правоохранительной, а не правонаступательной) системы?
Да, именно они должны сказать наконец, из-за чего была возможной в нашем правосудии витебская модель: из-за фанатического пристрастия к красивой отчётности. Из-за не менее фанатического нежелания, несмотря на упорные выступления прессы, допустить адвоката на первую стадия следствия. Из-за развращённости следователей бесконтрольностью. Из-за того, что независимость суда фиктивна, а проверки судебных решений «липовые» — ведь надзорные инстанции отвечали жалобщикам, практически не изучая дела!
В приговор, отмеривший Адамову 15 лет, это лживое утверждение перекочевало в таком виде:
«Во время проведения судебно-психиатрической экспертизы Адамов, признавая свою вину в изнасиловании и убийстве, рассказал об этом врачам-психиатрам».
И этот Буданов, солгавший вместе со своими коллегами — старшим врачом Д. И.Донской, психиатром Е. Ф. Снигиревой и психологом Е. Г. Горюшкиной (их подписи стоят под заключением), не только не привлечён к ответственности, но даже не дисквалифицирован!
А он продолжает: да, следователь Сороко приезжал дважды. Проходил ли внутрь? Буданов не помнит… Пытался ли оказать на врачей давление? Ну что вы! Да, врачи с диагностической целью сделали два укола Адамову — для растормаживания, вполне законно: ввели в вену барбамил, а подкожно — кофеин. Это прекращает волевые задержки, человек говорит бесконтрольно и о себе самом.
— Речь из Адамова как бы вытекала, — заметил Буданов. — Её запротоколировали. В ней всё то же — преступления не совершал.
Спрашиваю: почему же дали следователю заключение о том, будто бы он признался? Нет, не вздрогнул, не изменился в лице главврач. Всё та же будничная скороговорка: составляя заключение, они неудачно сформулировали. Вот всё объяснение.
В уголовное деле подшита исповедь Адамова:
«Я сказал Буданову, что не делал преступления. Объяснил, как велось следствие. Но меня начали колоть. После этого выворачивало суставы. Я еле ходил. Меня опять вызывал Буданов, допрашивал. И опять я ему говорил, что не совершал»…
Да, я знаю, есть такое явление — профессиональная деформация: следователям (не всем, конечно) большинство людей начинают казаться потенциальными преступниками; у врачей-хирургов (тоже, видимо, не у всех) притупляется способность чувствовать чужую боль. Но следователь, готовый ради карьеры упечь в тюрьму невиновного, но врач, помогающий ему своей ложью, — да разве это только профессиональная деформация? Разве не свидетельство нравственного одичания? Разве не преступление против человека и общества?
… А приезжал Сороко не только для того, чтобы «пообщаться» с врачами. Всё с той же насмешливой улыбкой сказал Адамову:
— Кончилась твоя песня: нашли во время обыска у тебя под диваном снимок Татьяны К.
Процент совести
Судили Адамова дважды. Первый суд, засомневавшись, направил дело на доследование. И вот второй суд. Вызваны следователи. Председательствующий В. А. Кононов спрашивает их: оказывали давление на Адамова? Сороко и Журба в ответ: нет.Не знаю, рассчитывал ли Кононов на другой ответ. Да можно ли было рассчитывать на внезапное пробуждение совести у этих двух людей, которые, не дрогнув, послали невиновного в тюрьму на срок до двухтысячного года?
Я говорил с Кононовым. Он уже пенсионер, голос у него спокойный. Посетовал:
— Да, неприятная получалось история.
И, подумав, добавил:
— Но мы же спрашивали следователей, они отрицали давление…
Младенческая логика! А ведь Кононов был не рядовым судьёй — членом Витебского облсуда. Сложнейшие дела рассматривал. Как? Остаётся только догадываться. Итак, второй суд признаёт Адамова преступником. Куда ни обращались Адамов и его адвокат — везде отказ. Защищала Адамова и его бригада: друзья-водители ездили в Минск, в Москву. Без толку! Во все концы писали родители Олега. Удивительные получали ответы. Обращается, например, Василий Тимофеевич, отец Олега, в «Комсомольскую правду», а ответ приходит от прокурора Белорусской транспортной прокуратуры товарища Сороко: «На вашу жалобу, адресованную в редакцию, сообщаю, что в ходе следствия добыты доказательства»…
Непробиваемая стена! Об эту стену колотились адвокаты, родственники, друзья и других несчастных, осуждённых за преступления Михасевича. Железобетонные выступы этой стены хорошо знакомы родственникам «трудных» подростков (на них так легко«навешивать» чужие преступления!), хозяйственникам нарушившим абсурдные инструкции, всем тем, кто оказался удобной заплатой на прорехах следствия. Сколько этих заплат — кто скажет? Кто сможет проверить массу дел, сошедших с конвейера правосудия в последние два десятка лет — в годы расцвета обвинительного уклона? Кто изменит устоявшийся образ суда как некоей карательной машины, калечащей человеческие судьбы? Да не сами ли работники правоохранительной (именно — правоохранительной, а не правонаступательной) системы?
Да, именно они должны сказать наконец, из-за чего была возможной в нашем правосудии витебская модель: из-за фанатического пристрастия к красивой отчётности. Из-за не менее фанатического нежелания, несмотря на упорные выступления прессы, допустить адвоката на первую стадия следствия. Из-за развращённости следователей бесконтрольностью. Из-за того, что независимость суда фиктивна, а проверки судебных решений «липовые» — ведь надзорные инстанции отвечали жалобщикам, практически не изучая дела!
Страница 12 из 14
