Но и подконтрольная власть разве не кружит голову соблазном быстрого самоутверждения? Мечтой о карьерном взлёте? В этой части, рассказывается не только о разоблачении маньяка, наводившего ужас на женское население города Витебска и его окрестностей. А ещё о том, как попытка следователей сделать карьеру на чужих изломанных судьбах привела их на нары…
Добавить в моё избранное
47 мин, 43 сек 16552
— Эх-хе-хе, — длинный вздох в ответ. — Поторопился, значит.
— А прочтите здесь… Это же выдумка!
— Я извиняюсь, где-где?
Бывший «спец», склонившись, читал, жуя губами, потом откинулся на стуле:
— Ну, видно, мне так вообразилось.
А я тем временем вчитывался в текст характеристик известного в республике следователя, который, оказывается, мог вписать в следственные документы то, что ему «вообразилось». В одной: «… передаёт опыт студентам юридического факультета». В другой: «… достоин присвоения звания» Заслуженный юрист БССР«.»
— Вы написали то, — продолжал Париц, — чего не было. А это решало судьбу человека.
— Не разобрался, значит. Умысла не было, — твердил бывший «спец».
И тут, листая личное его дело в обратном порядке, когда, где-то в 50-х годах, его специальность ещё называлась «народный следователь» и подчёркивалось его крестьянско-бедняцкое происхождение, натыкаюсь на такие строчки в характеристике:«… не может изложить основной мысли прочитанных произведений. Язык беден. Кругозор узкий. Рекомендовано усиленно читать юридическую и художественную литературу». Внял ли он этому совету?
В памятном 83-м, когда из Москвы в Минск приехала группа следователей, чтобы выяснить причины мозырской ошибки, Жовнерович оправдывался перед ними так: «Обшибся»…, «Не прошло через моё сознание»…. Затем разувался, показывая обмороженные сорок лет назад ноги с усечёнными пальцами, чтобы разжалобить коллег. Леонид Георгиевич Прошкин (следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, старший советник юстиции), руководитель группы, просил его обуться, а тот не торопился: «Инвалид я, видите»…
Но главное открытие было впереди. Когда стали разбираться в «обшибках» бывшего«спеца», выяснилось: подследственных, оговоривших себя, в милиции били. Одного били головой о сейф, другого — снятым с ноги сапогом в лицо. Третьего — подвернувшимся под руку томом Уголовного кодекса БССР, наверное, чтобы не питал лишних иллюзий. А свидетеля-подростка переворачивали вверх ногами и трясли. «Чтоб дурь вытрясти», — объяснили потом следователи.
На первом же суде обвиняемые отказывались от самооговоров, рассказав, как всё было. Доследование велось под руководством авторитетного Жовнеровича. Легко было убедиться, что вещественных доказательств нет, что обвиняемые в момент «признаний» не смогли точно показать место преступления. В конце концов, можно было прислушаться к мнению молодого коллеги, Н. И. Игнатовича, который убеждал всех, что вина этих людей не доказана.
Но верх взяли иные соображения, и рассказы обвиняемых о битье в милиции были, как водится, объявлены враньём. И второй суд под председательством члена (теперь уже — бывшего) Верховного суда БССР В. В. Пыльченко проштамповал следственные материалы, освящённые проверкой «спеца» Жовнеровича и утверждённые первым заместителем республиканского прокурора П. В. Дудковским.
Признаться, я смотрел на бывшего «спеца» с изумлением: да можно ли из этого невзрачного, так и не овладевшего грамотной речью человека создать культ Передового Следователя? Оказывается, можно. Поразительное тому свидетельство — документальный фильм, который мне показали.
— Ну что, будем с вами разговаривать? — звучит жёсткий голос «спеца», и в кадре возникает он, внушительно-солидный, в прокурорском кителе и почему-то необычно высокий за своим столом. «Неужели он был тогда выше ростом?» — думаю я и вдруг замечаю: подследственный сидит по другую сторону стола, словно куда-то провалившись, потому что стул под ним намного ниже.
— Конечно, тяжело рассказывать, — наставительно продолжает «спец», глядя на подследственного как бы насквозь проникающим взглядом. — Ну скажите, как, что, с чего…
И вдруг с косноязычия переходит на крик:
— Будем разговаривать?!
Подследственный, заглатывая слова, отвечает:
— Не помню… Как скажете… Подпишу…
И тут же вопрос следователя, содержащий классическую подсказку орудия преступления:
— Почему ты его убил ножом?
И заметьте, как элегантно следователь перешёл с «вы» на«ты». А в очередной паузе уважаемый «спец» закуривает и, словно бы задумавшись, постукивает спичечным коробком по столу всё громче и громче, пока стук, усиленный микрофоном, не становится зловещим.
Сейчас этот фильм воспринимается как пародийный (так, во всяком случае, на него реагировали следователи — «важняки», с которыми я смотрел его в следственной части Прокуратуры СССР). Но лет пятнадцать назад, задолго до мозырского дела, до ставших потом нередкими газетных публикаций о трагических судебно-следственных ошибках, самоуверенный Жовнерович, не умевший даже задать вопрос, видимо, воспринимался иначе.
Нет, его косноязычие не резало слух, объясняли мне в Минске, оно воспринималось как признак простого человека, «вышедшего из народа».
— А прочтите здесь… Это же выдумка!
— Я извиняюсь, где-где?
Бывший «спец», склонившись, читал, жуя губами, потом откинулся на стуле:
— Ну, видно, мне так вообразилось.
А я тем временем вчитывался в текст характеристик известного в республике следователя, который, оказывается, мог вписать в следственные документы то, что ему «вообразилось». В одной: «… передаёт опыт студентам юридического факультета». В другой: «… достоин присвоения звания» Заслуженный юрист БССР«.»
— Вы написали то, — продолжал Париц, — чего не было. А это решало судьбу человека.
— Не разобрался, значит. Умысла не было, — твердил бывший «спец».
И тут, листая личное его дело в обратном порядке, когда, где-то в 50-х годах, его специальность ещё называлась «народный следователь» и подчёркивалось его крестьянско-бедняцкое происхождение, натыкаюсь на такие строчки в характеристике:«… не может изложить основной мысли прочитанных произведений. Язык беден. Кругозор узкий. Рекомендовано усиленно читать юридическую и художественную литературу». Внял ли он этому совету?
В памятном 83-м, когда из Москвы в Минск приехала группа следователей, чтобы выяснить причины мозырской ошибки, Жовнерович оправдывался перед ними так: «Обшибся»…, «Не прошло через моё сознание»…. Затем разувался, показывая обмороженные сорок лет назад ноги с усечёнными пальцами, чтобы разжалобить коллег. Леонид Георгиевич Прошкин (следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, старший советник юстиции), руководитель группы, просил его обуться, а тот не торопился: «Инвалид я, видите»…
Но главное открытие было впереди. Когда стали разбираться в «обшибках» бывшего«спеца», выяснилось: подследственных, оговоривших себя, в милиции били. Одного били головой о сейф, другого — снятым с ноги сапогом в лицо. Третьего — подвернувшимся под руку томом Уголовного кодекса БССР, наверное, чтобы не питал лишних иллюзий. А свидетеля-подростка переворачивали вверх ногами и трясли. «Чтоб дурь вытрясти», — объяснили потом следователи.
На первом же суде обвиняемые отказывались от самооговоров, рассказав, как всё было. Доследование велось под руководством авторитетного Жовнеровича. Легко было убедиться, что вещественных доказательств нет, что обвиняемые в момент «признаний» не смогли точно показать место преступления. В конце концов, можно было прислушаться к мнению молодого коллеги, Н. И. Игнатовича, который убеждал всех, что вина этих людей не доказана.
Но верх взяли иные соображения, и рассказы обвиняемых о битье в милиции были, как водится, объявлены враньём. И второй суд под председательством члена (теперь уже — бывшего) Верховного суда БССР В. В. Пыльченко проштамповал следственные материалы, освящённые проверкой «спеца» Жовнеровича и утверждённые первым заместителем республиканского прокурора П. В. Дудковским.
Признаться, я смотрел на бывшего «спеца» с изумлением: да можно ли из этого невзрачного, так и не овладевшего грамотной речью человека создать культ Передового Следователя? Оказывается, можно. Поразительное тому свидетельство — документальный фильм, который мне показали.
— Ну что, будем с вами разговаривать? — звучит жёсткий голос «спеца», и в кадре возникает он, внушительно-солидный, в прокурорском кителе и почему-то необычно высокий за своим столом. «Неужели он был тогда выше ростом?» — думаю я и вдруг замечаю: подследственный сидит по другую сторону стола, словно куда-то провалившись, потому что стул под ним намного ниже.
— Конечно, тяжело рассказывать, — наставительно продолжает «спец», глядя на подследственного как бы насквозь проникающим взглядом. — Ну скажите, как, что, с чего…
И вдруг с косноязычия переходит на крик:
— Будем разговаривать?!
Подследственный, заглатывая слова, отвечает:
— Не помню… Как скажете… Подпишу…
И тут же вопрос следователя, содержащий классическую подсказку орудия преступления:
— Почему ты его убил ножом?
И заметьте, как элегантно следователь перешёл с «вы» на«ты». А в очередной паузе уважаемый «спец» закуривает и, словно бы задумавшись, постукивает спичечным коробком по столу всё громче и громче, пока стук, усиленный микрофоном, не становится зловещим.
Сейчас этот фильм воспринимается как пародийный (так, во всяком случае, на него реагировали следователи — «важняки», с которыми я смотрел его в следственной части Прокуратуры СССР). Но лет пятнадцать назад, задолго до мозырского дела, до ставших потом нередкими газетных публикаций о трагических судебно-следственных ошибках, самоуверенный Жовнерович, не умевший даже задать вопрос, видимо, воспринимался иначе.
Нет, его косноязычие не резало слух, объясняли мне в Минске, оно воспринималось как признак простого человека, «вышедшего из народа».
Страница 4 из 14
