Но и подконтрольная власть разве не кружит голову соблазном быстрого самоутверждения? Мечтой о карьерном взлёте? В этой части, рассказывается не только о разоблачении маньяка, наводившего ужас на женское население города Витебска и его окрестностей. А ещё о том, как попытка следователей сделать карьеру на чужих изломанных судьбах привела их на нары…
Добавить в моё избранное
47 мин, 43 сек 16554
— А куда вы дели её сумку? — спросили его.
Он повёл группу вдоль насыпи, остановился у бетонного колодца:
— Сюда выбросил.
Колодец осмотрели, спустившись в него. Со дна достали сумку Татьяны К. с учебниками и конспектами. Ту самую сумку, отсутствие которой не помешало осудить Олега Адамова на 15 лет.
Да неужели и после мозырской истории, после суда над теми, кто выбивал из подследственных «признания», здесь, в Витебске, продолжали то же самое?
… Я спросил Олега Адамова об этом, когда мы гуляли с ним по улицам Риги. Нет-нет, не били, качал он в ответ головой. Но тогда почему же он себя оговорил? Олег менялся в лице, дрожь сотрясала его крупные руки, распечатывавшие коробку с элениумом.
— Не могу уже без этого, — оправдывался он. И спрашивал: — А вам приходилось бывать в тюрьме?
Только потом я понял: психика человека, попавшего под следствие, фактически беззащитна и любой недобросовестный следователь множеством самых разных приёмов может совершить над ней насилие…
Я снова листаю свои блокноты. Перечитываю разработки, сделанные по материалам судебного дела Михасевича (175 томов!), изученного юристом-консультантом «Литературной газеты» И. М. Минаевым. Что же всё-таки заставляло — и не одного только«спеца» Жовнеровича, но и некоторых его коллег — много лет подряд заниматься подтасовкой и фальсификацией? Профессиональная несостоятельность, камуфлируемая амбициозной напористостью?
Да, разумеется, только ведь она ещё и поощрялась не просто слабым или неумелым прокурорским надзором, а полным его отсутствием… Да и возможен ли такой надзор под одной крышей со следствием? Ведь прокурора, пристёгнутого к проценту раскрываемости преступности, на всех уровнях прорабатывают, если процент этот не растёт. Не потому ли функция прокурорского надзора за качеством и законностью — как милицейского, так и собственного — следствия в конце концов вырождается в накачку, порождающую спешку, небрежность, а то и халтуру, непременно переходящую потом в произвол…
Главная функция прокуратуры — надзор за законностью — должна стать единственной, говорили мне и в Минске, и в Риге, и в Москве. Только отстёгнутая от процента раскрываемости прокуратура сможет в полную силу пресекать самый страшный вид показухи, когда в жертву проценту приносят человеческие судьбы.
Да не это ли стремление к парадному благополучию порождает в «рыцарях права» преклонение перед чем угодно — отчётной цифрой, начальственным окриком, телефонным звонком из центра, только не перед законом? И не в этих ли особых условиях зреет опасная уверенность в том, что закон служит им,«рыцарям права», а не они — закону?
Минуло время, когда о прокуратуре, судах и милиции в прессе публиковались лишь героические оды. Сейчас и эта сфера нашей жизни открыта для критики. Да, конечно, и здесь близятся реформы, идёт большая, глубокая работа, готовится новое — уголовное и процессуальное — законодательство. Но пока всё это готовится, в следственных кабинетах идут допросы, а в залах судебных заседаний решаются чьи-то судьбы. Кем решаются? Истинными юристами, для которых профессиональная честь выше ведомственных интересов? Или — «спецами» жовнеровичами, бесстыдно демонстрирующими своё косноязычие в расчёте на то, что их примут за особо одарённых выходцев из народа?
А может быть, нужно немедля всмотреться в каждого такого «выходца»? И выяснить: а не спекулирует ли тот или иной «спец» своим народным происхождением? Не прячет ли под личиной эдакого простака замшелую некомпетентность и неутолённую жажду служебного роста…
Именно эти простаки, так и не выдавившие из себя раба, не ставшие интеллигентами своей профессии, рвутся к власти, не гнушаясь ничем. Именно они, получив даже маленькую, микроскопическую власть в правоохранительных органах, становятся социально опасными. Ведь их руки тянутся не к обычной телефонной трубке, а к карательному механизму правосудия. Где гарантия, что они не запускают его сейчас против тех, кто мешает их карьерному продвижению?
Вот последние странички минского блокнота.
— … Я часто слышу: мы, следователи, не можем работать в белых перчатках, — говорил мне Игнатович. — А я не мыслю без этих «перчаток» своей работы.
— … Да, трудно психологически перестроиться. Много лет говорили одно, а делали другое. Много лет твердили, что осуждаем принцип «признания как царицы доказательства». А сами лепили дела на основе лишь признаний, неизвестно как добытых. Впрочем, по этим вот делам уже известно… Вот и появлялись у нас «спецы», готовые на всё, лишь бы выслужиться.
Игнатович перебирал в этот момент следственные листки-карточки, разграфлённые и заполненные бисерным почерком, с наклеенными в углу фотоснимками жертв Михасевича (Верховным судом СССР Михасевич приговорён к исключительной мере наказания. Приговор приведён в исполнение). Их у него в руках было тридцать шесть.
Он повёл группу вдоль насыпи, остановился у бетонного колодца:
— Сюда выбросил.
Колодец осмотрели, спустившись в него. Со дна достали сумку Татьяны К. с учебниками и конспектами. Ту самую сумку, отсутствие которой не помешало осудить Олега Адамова на 15 лет.
Да неужели и после мозырской истории, после суда над теми, кто выбивал из подследственных «признания», здесь, в Витебске, продолжали то же самое?
… Я спросил Олега Адамова об этом, когда мы гуляли с ним по улицам Риги. Нет-нет, не били, качал он в ответ головой. Но тогда почему же он себя оговорил? Олег менялся в лице, дрожь сотрясала его крупные руки, распечатывавшие коробку с элениумом.
— Не могу уже без этого, — оправдывался он. И спрашивал: — А вам приходилось бывать в тюрьме?
Только потом я понял: психика человека, попавшего под следствие, фактически беззащитна и любой недобросовестный следователь множеством самых разных приёмов может совершить над ней насилие…
Я снова листаю свои блокноты. Перечитываю разработки, сделанные по материалам судебного дела Михасевича (175 томов!), изученного юристом-консультантом «Литературной газеты» И. М. Минаевым. Что же всё-таки заставляло — и не одного только«спеца» Жовнеровича, но и некоторых его коллег — много лет подряд заниматься подтасовкой и фальсификацией? Профессиональная несостоятельность, камуфлируемая амбициозной напористостью?
Да, разумеется, только ведь она ещё и поощрялась не просто слабым или неумелым прокурорским надзором, а полным его отсутствием… Да и возможен ли такой надзор под одной крышей со следствием? Ведь прокурора, пристёгнутого к проценту раскрываемости преступности, на всех уровнях прорабатывают, если процент этот не растёт. Не потому ли функция прокурорского надзора за качеством и законностью — как милицейского, так и собственного — следствия в конце концов вырождается в накачку, порождающую спешку, небрежность, а то и халтуру, непременно переходящую потом в произвол…
Главная функция прокуратуры — надзор за законностью — должна стать единственной, говорили мне и в Минске, и в Риге, и в Москве. Только отстёгнутая от процента раскрываемости прокуратура сможет в полную силу пресекать самый страшный вид показухи, когда в жертву проценту приносят человеческие судьбы.
Да не это ли стремление к парадному благополучию порождает в «рыцарях права» преклонение перед чем угодно — отчётной цифрой, начальственным окриком, телефонным звонком из центра, только не перед законом? И не в этих ли особых условиях зреет опасная уверенность в том, что закон служит им,«рыцарям права», а не они — закону?
Минуло время, когда о прокуратуре, судах и милиции в прессе публиковались лишь героические оды. Сейчас и эта сфера нашей жизни открыта для критики. Да, конечно, и здесь близятся реформы, идёт большая, глубокая работа, готовится новое — уголовное и процессуальное — законодательство. Но пока всё это готовится, в следственных кабинетах идут допросы, а в залах судебных заседаний решаются чьи-то судьбы. Кем решаются? Истинными юристами, для которых профессиональная честь выше ведомственных интересов? Или — «спецами» жовнеровичами, бесстыдно демонстрирующими своё косноязычие в расчёте на то, что их примут за особо одарённых выходцев из народа?
А может быть, нужно немедля всмотреться в каждого такого «выходца»? И выяснить: а не спекулирует ли тот или иной «спец» своим народным происхождением? Не прячет ли под личиной эдакого простака замшелую некомпетентность и неутолённую жажду служебного роста…
Именно эти простаки, так и не выдавившие из себя раба, не ставшие интеллигентами своей профессии, рвутся к власти, не гнушаясь ничем. Именно они, получив даже маленькую, микроскопическую власть в правоохранительных органах, становятся социально опасными. Ведь их руки тянутся не к обычной телефонной трубке, а к карательному механизму правосудия. Где гарантия, что они не запускают его сейчас против тех, кто мешает их карьерному продвижению?
Вот последние странички минского блокнота.
— … Я часто слышу: мы, следователи, не можем работать в белых перчатках, — говорил мне Игнатович. — А я не мыслю без этих «перчаток» своей работы.
— … Да, трудно психологически перестроиться. Много лет говорили одно, а делали другое. Много лет твердили, что осуждаем принцип «признания как царицы доказательства». А сами лепили дела на основе лишь признаний, неизвестно как добытых. Впрочем, по этим вот делам уже известно… Вот и появлялись у нас «спецы», готовые на всё, лишь бы выслужиться.
Игнатович перебирал в этот момент следственные листки-карточки, разграфлённые и заполненные бисерным почерком, с наклеенными в углу фотоснимками жертв Михасевича (Верховным судом СССР Михасевич приговорён к исключительной мере наказания. Приговор приведён в исполнение). Их у него в руках было тридцать шесть.
Страница 6 из 14
