Но и подконтрольная власть разве не кружит голову соблазном быстрого самоутверждения? Мечтой о карьерном взлёте? В этой части, рассказывается не только о разоблачении маньяка, наводившего ужас на женское население города Витебска и его окрестностей. А ещё о том, как попытка следователей сделать карьеру на чужих изломанных судьбах привела их на нары…
Добавить в моё избранное
47 мин, 43 сек 16557
— У меня возникла внутренняя убеждённость, — упорствовал Сороко.
— Но водитель Козлов свидетельствовал же о его алиби.
— Нельзя Козлову верить. Шофёры все народ нечестный.
Козлов, сидевший в зале возле Адамова, сжимал на коленях кулаки, мотал головой. Когда ему наконец разрешили задать вопрос, закричал на весь зал:
— Вы, Сороко, хоть о ком-то можете сказать хорошие слова?! Да вы же в каждом видите преступника!
Сороко мог не отвечать на такой эмоциональный выплеск. Но — ответил. Сцепив за спиной руки и всё так же покачиваясь с носка на пятку, стал размышлять о шоферах вообще. Из его слов следовало: эту категорию людей давно пора за решётку. И тут я понял, почему он и Журба ходили по кругу, повторяя: «Адамов не был для нас заведомо невиновным». Им инкриминировано именно это — привлечение к уголовной ответственности заведомо невиновного с искусственным созданием доказательств. Адамов же, раз сидел за баранкой, был для них заведомо виновным. То есть их «внутренняя убеждённость» не что иное, как дремучее правовое невежество, отрицающее презумпцию невиновности. Мучимый сомнениями — «да неужели у нас такие следователи не редкость?» — я в промежутках между командировками бывал в следственной части Прокуратуры СССР. Познакомился с асами следственного дела С. Громовым, В. Парицем, Л. Прошкиным. Сергей Михайлович Громов сказал мне:
— Да, такие, как Сороко, не редкость, к сожалению. Плохо готовим следователей. Надзор за их работой ослаблен — многие развращены бесконтрольностью.
Говорили мне и о том, о чём не раз писала «ЛГ»: следствие нужно вывести из прокуратуры; она должна исполнять исконную свою работу — надзор за законностью. В том числе и в сфере следствия. А пока в прокуратуре следствие и надзор «под одной крышей», в жёстком русле одного ведомственного интереса.
— Да при такой организации следствия, — сказал мне Александр Фролов, замначальника следственной части, — и в условиях фактической правовой незащищённости подозреваемого любой себя оговорит. Поэтому «витебская модель», к сожалению, не единична.
Леонида Прошкина (он вёл следствие по группе Сороко) я спросил, не мешает ли ему корпоративное чувство — ведь «своих» же ведёт к скамье…
— Ещё с десяток таких «своих», — хмуро ответил Прошкин, — и уже никаких «чужих» не надо, провал обеспечен…
А Герман Каракозов, начальник следственной части, пересекая свой кабинет из угла в угол, говорил, энергично жестикулируя:
— Понимаете, дело не в каком-то особом опыте. Нужен не столько опытный следователь, сколько самокритичный. Ведь работа следователя — это борьба с собственными заблуждениями…
Да какая там борьба с собственными заблуждениями могла быть у того же Сороко! «Прямой, как танк», он шёл по маршруту единственной версии («Настоящий следователь, — говорил мне Каракозов, — должен проверить тринадцать версий, чтобы, отвергнув их, найти четырнадцатую»). Шёл, не сомневаясь, даже тогда, когда было очевидно: Адамов оговаривает себя.
Например, во время процедуры опознания вешдоков: Сороко показывает ему фотоснимки кошельков разной конфигурации. Один из них — такой, какой был у погибшей. Преступник должен узнать его, но Адамов показывает не на ту фотографию.
— Подумай, — останавливает его Сороко, — не торопись.
— И я «думал», — вспоминает Адамов, — медленно переводил взгляд с одного фото на другое. А когда Сороко слегка кашлянул, то понял: значит, этот. И — показал.
Это лжеопознание тут же было зафиксировано в протоколе, который подписали отнюдь не фиктивные, а всамделишные понятые, не заметившие ни скольжения взгляда с остановками, ни сигнального покашливания следователя.
Потом, на суде, где Адамов заявит о самооговоре, понятые будут истово доказывать: Адамов опознал кошелёк без подсказки.
Да что там — кошелёк… Выяснилось: во время выезда на насыпь следователи не измерили метраж, когда Адамов показывал место, где «спрятал» погибшую. Забыли рулетку! Потом Журба взял протокол осмотра места происшествия, где метраж был, и перенёс цифры в протокол«своего» выезда. И Витебский облсуд опирался потом на это, как на доказательство: ведь показания Адамова совпали метр в метр!
Так неужели же Сороко и Журба вместе с начальником уголовного розыска Буньковым и оперработником милиции Кирпиченком не понимали, что происходит, когда Адамов не мог показать, где спрятал сумку, потому что не прятал её, и выдумывал то одну, то другую нелепую версию, лишь бы оставили в покое? Неужели добросовестно заблуждались, как утверждали потом на суде в Риге?
Допустим невероятное: увлеклись так, что не в состоянии были критически оценить свои действия. Хорош, кстати, был бы хирург, некритически оценивающий свои манипуляции ножом в организме больного. Но ведь «больной»-то под их ножом корчился. Кричал!
Однажды, опомнившись и ужаснувшись, Адамов отказался от показаний.
— Но водитель Козлов свидетельствовал же о его алиби.
— Нельзя Козлову верить. Шофёры все народ нечестный.
Козлов, сидевший в зале возле Адамова, сжимал на коленях кулаки, мотал головой. Когда ему наконец разрешили задать вопрос, закричал на весь зал:
— Вы, Сороко, хоть о ком-то можете сказать хорошие слова?! Да вы же в каждом видите преступника!
Сороко мог не отвечать на такой эмоциональный выплеск. Но — ответил. Сцепив за спиной руки и всё так же покачиваясь с носка на пятку, стал размышлять о шоферах вообще. Из его слов следовало: эту категорию людей давно пора за решётку. И тут я понял, почему он и Журба ходили по кругу, повторяя: «Адамов не был для нас заведомо невиновным». Им инкриминировано именно это — привлечение к уголовной ответственности заведомо невиновного с искусственным созданием доказательств. Адамов же, раз сидел за баранкой, был для них заведомо виновным. То есть их «внутренняя убеждённость» не что иное, как дремучее правовое невежество, отрицающее презумпцию невиновности. Мучимый сомнениями — «да неужели у нас такие следователи не редкость?» — я в промежутках между командировками бывал в следственной части Прокуратуры СССР. Познакомился с асами следственного дела С. Громовым, В. Парицем, Л. Прошкиным. Сергей Михайлович Громов сказал мне:
— Да, такие, как Сороко, не редкость, к сожалению. Плохо готовим следователей. Надзор за их работой ослаблен — многие развращены бесконтрольностью.
Говорили мне и о том, о чём не раз писала «ЛГ»: следствие нужно вывести из прокуратуры; она должна исполнять исконную свою работу — надзор за законностью. В том числе и в сфере следствия. А пока в прокуратуре следствие и надзор «под одной крышей», в жёстком русле одного ведомственного интереса.
— Да при такой организации следствия, — сказал мне Александр Фролов, замначальника следственной части, — и в условиях фактической правовой незащищённости подозреваемого любой себя оговорит. Поэтому «витебская модель», к сожалению, не единична.
Леонида Прошкина (он вёл следствие по группе Сороко) я спросил, не мешает ли ему корпоративное чувство — ведь «своих» же ведёт к скамье…
— Ещё с десяток таких «своих», — хмуро ответил Прошкин, — и уже никаких «чужих» не надо, провал обеспечен…
А Герман Каракозов, начальник следственной части, пересекая свой кабинет из угла в угол, говорил, энергично жестикулируя:
— Понимаете, дело не в каком-то особом опыте. Нужен не столько опытный следователь, сколько самокритичный. Ведь работа следователя — это борьба с собственными заблуждениями…
Да какая там борьба с собственными заблуждениями могла быть у того же Сороко! «Прямой, как танк», он шёл по маршруту единственной версии («Настоящий следователь, — говорил мне Каракозов, — должен проверить тринадцать версий, чтобы, отвергнув их, найти четырнадцатую»). Шёл, не сомневаясь, даже тогда, когда было очевидно: Адамов оговаривает себя.
Например, во время процедуры опознания вешдоков: Сороко показывает ему фотоснимки кошельков разной конфигурации. Один из них — такой, какой был у погибшей. Преступник должен узнать его, но Адамов показывает не на ту фотографию.
— Подумай, — останавливает его Сороко, — не торопись.
— И я «думал», — вспоминает Адамов, — медленно переводил взгляд с одного фото на другое. А когда Сороко слегка кашлянул, то понял: значит, этот. И — показал.
Это лжеопознание тут же было зафиксировано в протоколе, который подписали отнюдь не фиктивные, а всамделишные понятые, не заметившие ни скольжения взгляда с остановками, ни сигнального покашливания следователя.
Потом, на суде, где Адамов заявит о самооговоре, понятые будут истово доказывать: Адамов опознал кошелёк без подсказки.
Да что там — кошелёк… Выяснилось: во время выезда на насыпь следователи не измерили метраж, когда Адамов показывал место, где «спрятал» погибшую. Забыли рулетку! Потом Журба взял протокол осмотра места происшествия, где метраж был, и перенёс цифры в протокол«своего» выезда. И Витебский облсуд опирался потом на это, как на доказательство: ведь показания Адамова совпали метр в метр!
Так неужели же Сороко и Журба вместе с начальником уголовного розыска Буньковым и оперработником милиции Кирпиченком не понимали, что происходит, когда Адамов не мог показать, где спрятал сумку, потому что не прятал её, и выдумывал то одну, то другую нелепую версию, лишь бы оставили в покое? Неужели добросовестно заблуждались, как утверждали потом на суде в Риге?
Допустим невероятное: увлеклись так, что не в состоянии были критически оценить свои действия. Хорош, кстати, был бы хирург, некритически оценивающий свои манипуляции ножом в организме больного. Но ведь «больной»-то под их ножом корчился. Кричал!
Однажды, опомнившись и ужаснувшись, Адамов отказался от показаний.
Страница 9 из 14
