Много громких эпитетов, определений использовано журналистами десятков отечественных и зарубежных изданий, публикующих материалы о небывалом процессе в ростовском областном суде…
Добавить в моё избранное
17 мин, 16 сек 4842
И разве трудно понять подобные настроения, разве сами мы, журналисты, не испытывали то же самое, сидя в зале? Особенно если учесть выводы экспертизы относительно психического состояния подсудимого: «вменяем».
Он и вправду кажется вполне нормальным, очень средним, совершенно ничем не примечательным гражданином, этот живодер Чикатило, отец двоих взрослых детей, заботливый муж, любящий дедушка, филолог по образованию, педагог по профессии, не прошедший по конкурсу на юридический факультет МГУ, четырежды закончивший университет марксизма-ленинизма (разные факультеты), специалист по радио (закончил еще училище), в последние годы работавший снабженцем, бывший член партии. Мимо такого пройдешь и не заметишь, если только он сам не углядит тебя, не наметит в жертвы. Уж тут-то откуда что и бралось у этой серенькой мыши, робевшей перед начальством, вечно засмеянно-презираемый как в мужском, так и в женском обществе.
А высмеивать Чикатило было за что: неуклюжий, нелепый, занудный и необщительный, с «кое-какими странностями», как то — пристрастие к онанизму (видели, заставали, да и рука постоянно в кармане). Правда, в последнее время бывал удивительно красноречив, если при нем касались темы политики, любил покритиковать правительство, недостатки общества в целом. А еще бывал очень настойчив, когда затрагивали лично его интересы, ущемляли права его семьи. Относительно, скажем, жилья: писал самому президенту, ездил в Москву, жил в знаменитом палаточном городке у Кремля, дома местным властям надоедал бесконечно жалобами… Уже будучи под арестом, написал очень «критическое» послание в адрес Лукьянова (только что арестованного после путча), к которому в свое время ходил на прием. Дескать, такой-сякой, нехороший, ничем не помог мне, хотя обещал, вот, мол, какие правители были у нас, правильно, что засадили… И прочее возмущение излагал на казенной бумаге дипломированный филолог.
Вообще, нужно отметить, герой наш в последние годы вольно-преступной жизни все чаще мысленно воображал себя крупным политиком, поднимаясь в мечтах аж до поста президента. Об этом он сам признавался во время следствия. Демократизация жизни общества странным образом повлияла на внутреннюю перенастройку этого закомплексованного с детских лет существа. Да, именно с детских лет, пропитанных ненавистью и одиночеством. Сверстники с ним не дружили, в игры свои не включали, частенько дразнили и поколачивали. Дети, как и животные, интуитивно не любят тех, в ком скрыты не сразу даже распознаваемые пороки (порой неведомые еще самому «владельцу» этих пороков). К тому же Чикатило отнюдь не из тех, кто умел побеждать нелюбовь, он мог лишь копить ее, перерождая в комплексы, отвечать на ненависть ненавистью, тайно оплакивая свою судьбу. Ах, кто бы предугадал в том безутешно рыдающем в кукурузе мальчике, каким частенько вспоминал себя подсудимый во время следствия, нынешнее чудовище, почти что оборотня, суперубийцу!
Как рассказывал сам Чикатило, с возрастом его жалость к своей персоне усиливалась, потому как еще тяжелей оказалось переносить ему презрение, неинтерес к себе прекрасного пола. Это в то время, как сам он жаждал выглядеть в глазах женщин сильным, раскованным, интересным, способным дарить восторги любви, ощущение надежности и опоры. Однако избавиться от своих комплексов никак не мог, и все это только больше усугубляло его мужскую несостоятельность.
И все-таки он женился, и даже не очень поздно. Не по любви, конечно же, так, свели с одной женщиной, тоже уже не молоденькой, не красавицей, к тому же не очень требовательной в плане супружеских обязательств. Главное — были дети, была семья. Жили по-разному: и в бараке, и в общежитии, и в своей квартире. Куда-то переезжали, он все время менял работу, где-то в очередной раз учился. Кстати, мне кажется, что любовь Чикатило к коллекционированию дипломов — не что иное, как желание компенсации за все то, в чем ему не удавалось реализовываться.
Чего же ему недоставало? Ощущения самоценности. Что со временем переросло у этого серого наполеончика в желание властвовать над людьми, которые никак не хотели считаться с ним, уважать его просто как личность (быть может, отсюда мечта стать «большим политиком»). И, конечно же, власть над женщиной как таковой, с которой, как уже понял читатель, у Чикатило связаны лишь негативные ассоциации, а главное — чувство страха перед очередным позором в постели.
Почему предполагаю желание власти? Вывод такой я сделала, слушая самого Чикатило. Дело в том, что лишь один раз во время допроса в зале суда — во всяком случае за то время, пока журналистам позволили там присутствовать, — подсудимый заговорил, его даже, что называется, понесло. Причем начал с ответа на самый противный ему вопрос: «Что вы делали после того, как жертва была уже растерзана?»(Обычно тупо отмалчивался или же плел что-нибудь бессвязное.) Стал вдруг рассказывать, как кружил вокруг трупа по лесу, словно бы в опьянении, разбрасывал по деревьям одежду истерзанного, гнул-ломал ветки, при этом чувствуя себя победителем, властелином и леса, и жертвы, чуть ли не всего мира…
Он и вправду кажется вполне нормальным, очень средним, совершенно ничем не примечательным гражданином, этот живодер Чикатило, отец двоих взрослых детей, заботливый муж, любящий дедушка, филолог по образованию, педагог по профессии, не прошедший по конкурсу на юридический факультет МГУ, четырежды закончивший университет марксизма-ленинизма (разные факультеты), специалист по радио (закончил еще училище), в последние годы работавший снабженцем, бывший член партии. Мимо такого пройдешь и не заметишь, если только он сам не углядит тебя, не наметит в жертвы. Уж тут-то откуда что и бралось у этой серенькой мыши, робевшей перед начальством, вечно засмеянно-презираемый как в мужском, так и в женском обществе.
А высмеивать Чикатило было за что: неуклюжий, нелепый, занудный и необщительный, с «кое-какими странностями», как то — пристрастие к онанизму (видели, заставали, да и рука постоянно в кармане). Правда, в последнее время бывал удивительно красноречив, если при нем касались темы политики, любил покритиковать правительство, недостатки общества в целом. А еще бывал очень настойчив, когда затрагивали лично его интересы, ущемляли права его семьи. Относительно, скажем, жилья: писал самому президенту, ездил в Москву, жил в знаменитом палаточном городке у Кремля, дома местным властям надоедал бесконечно жалобами… Уже будучи под арестом, написал очень «критическое» послание в адрес Лукьянова (только что арестованного после путча), к которому в свое время ходил на прием. Дескать, такой-сякой, нехороший, ничем не помог мне, хотя обещал, вот, мол, какие правители были у нас, правильно, что засадили… И прочее возмущение излагал на казенной бумаге дипломированный филолог.
Вообще, нужно отметить, герой наш в последние годы вольно-преступной жизни все чаще мысленно воображал себя крупным политиком, поднимаясь в мечтах аж до поста президента. Об этом он сам признавался во время следствия. Демократизация жизни общества странным образом повлияла на внутреннюю перенастройку этого закомплексованного с детских лет существа. Да, именно с детских лет, пропитанных ненавистью и одиночеством. Сверстники с ним не дружили, в игры свои не включали, частенько дразнили и поколачивали. Дети, как и животные, интуитивно не любят тех, в ком скрыты не сразу даже распознаваемые пороки (порой неведомые еще самому «владельцу» этих пороков). К тому же Чикатило отнюдь не из тех, кто умел побеждать нелюбовь, он мог лишь копить ее, перерождая в комплексы, отвечать на ненависть ненавистью, тайно оплакивая свою судьбу. Ах, кто бы предугадал в том безутешно рыдающем в кукурузе мальчике, каким частенько вспоминал себя подсудимый во время следствия, нынешнее чудовище, почти что оборотня, суперубийцу!
Как рассказывал сам Чикатило, с возрастом его жалость к своей персоне усиливалась, потому как еще тяжелей оказалось переносить ему презрение, неинтерес к себе прекрасного пола. Это в то время, как сам он жаждал выглядеть в глазах женщин сильным, раскованным, интересным, способным дарить восторги любви, ощущение надежности и опоры. Однако избавиться от своих комплексов никак не мог, и все это только больше усугубляло его мужскую несостоятельность.
И все-таки он женился, и даже не очень поздно. Не по любви, конечно же, так, свели с одной женщиной, тоже уже не молоденькой, не красавицей, к тому же не очень требовательной в плане супружеских обязательств. Главное — были дети, была семья. Жили по-разному: и в бараке, и в общежитии, и в своей квартире. Куда-то переезжали, он все время менял работу, где-то в очередной раз учился. Кстати, мне кажется, что любовь Чикатило к коллекционированию дипломов — не что иное, как желание компенсации за все то, в чем ему не удавалось реализовываться.
Чего же ему недоставало? Ощущения самоценности. Что со временем переросло у этого серого наполеончика в желание властвовать над людьми, которые никак не хотели считаться с ним, уважать его просто как личность (быть может, отсюда мечта стать «большим политиком»). И, конечно же, власть над женщиной как таковой, с которой, как уже понял читатель, у Чикатило связаны лишь негативные ассоциации, а главное — чувство страха перед очередным позором в постели.
Почему предполагаю желание власти? Вывод такой я сделала, слушая самого Чикатило. Дело в том, что лишь один раз во время допроса в зале суда — во всяком случае за то время, пока журналистам позволили там присутствовать, — подсудимый заговорил, его даже, что называется, понесло. Причем начал с ответа на самый противный ему вопрос: «Что вы делали после того, как жертва была уже растерзана?»(Обычно тупо отмалчивался или же плел что-нибудь бессвязное.) Стал вдруг рассказывать, как кружил вокруг трупа по лесу, словно бы в опьянении, разбрасывал по деревьям одежду истерзанного, гнул-ломал ветки, при этом чувствуя себя победителем, властелином и леса, и жертвы, чуть ли не всего мира…
Страница 2 из 5
