Гера Качановский проснулся в шесть двадцать три утра от острого приступа тошноты. Последние три года он соблюдал строгий режим, просыпаясь в шесть тридцать, ни минутой раньше, ни минутой позже, но сегодня был вынужден нарушить заведенный порядок и, скинув на пол одеяло, побежать в туалет. В коридоре царил мрак, и Гера в спешке налетел на торец полуоткрытой двери в ванную — перед глазами произошел запуск межгалактической ракеты…
Добавить в моё избранное
27 мин, 34 сек 1427
Завтра начнется новый день, и начнется «правильно»! Тогда он сможет проанализировать все и принять меры.
Дрожащими от ярости руками Гера отодвинул щеколду и вышел в коридор. А когда повернулся к выходу, увидел перед собой несостоявшегося клиента. Его вязаная кофта, заправленная в штаны, была одного цвета с вздыбленными коричневыми волосами. На лице застыло овечье удивление.
— Я… — начал было деревенщина, но остановился и часто заморгал, увидев ощерившиеся зубы на застывшем лице Геры. Через секунду попытался продолжить, но его прервал звериный вой риэлтора и последующий могучий толчок в грудь. Деревенщина полетел через весь коридор и врезался головой в большое зеркало на стене. Посыпались осколки, и бедняга, гремя костями, рухнул на пол.
Гера прорычал что-то нечленораздельное и выскочил из квартиры, громыхнув железной дверью. Он пробежал два пролета вниз и натолкнулся на медленно спускающуюся старушку с авоськой в руке. Ослепленный яростью, Гера расценил эту досадную преграду к отступлению, как очередное противодействие «чужеродного мира». Не замедляя шаг, он пнул бабку под зад и та, жалобно вскрикнув, кубарем покатилась по ступеням. Содержимое авоськи рассыпалось по всей лестнице. Когда старушка достигла самого низа, в ее теле что-то громко хрустнуло, и она жалобно взвыла. Перепрыгивая через ступени, Гера подскочил к ней и проорал:
— Энтропия, бабка, растет! Тоже насилуешь внуков?
Бабуля подняла морщинистое лицо и выплюнула на подбородок пузырящийся сгусток крови. Ее левая бровь была рассечена в двух местах. Губы уродливо скривились и она заплакала. А Гера тем временем побежал дальше, спасаясь от тошноты и насекомых, облюбовавших его мозг.
Вечер хуже некуда
— П-а-а-а-п-а-а-а! — Крик ребенка, врывающийся в голову.
Воспоминания о сегодняшнем дне, начиная с презентации жилья клиенту, были обрывочными и смутными, как давно забытый кошмарный сон. Гера, полностью одетый, лежал в своей кровати, укрывшись с головой одеялом. Он часто отключался, но тошнота быстро возвращала сознание, напоминая о себе непрерывными шевелениями желудка. Гера не мог сказать, сколько времени он так лежит; он едва мог вспомнить свое имя от рези и горечи во внутренностях. Минуты, часы и секунды были одинаково длинны и так же одинаково коротки. Уши горели, в глаза словно насыпали битого стекла, из носа шла кровь.
— П-а-а-а-а-п-а-а-а-а! — Чей это сын вопит в памяти? Кажется, это сам Гера, четырехлетний малыш.
— Тебя никогда не было рядом, папа, — пробормотал Гера в подушку. — Где ты был, когда я тебя так звал?
Но вместо папы — оглушающий зов ребенка. Может быть, это зовет Геру его потенциальный сын, которому не суждено будет появиться на свет?
— Мой ребенок будет чудовищем, — всхлипнул Гера. — Ты не должен родиться, маленький паршивец!
— П-а-а-а-п-а-а-а! — надрывался мальчик, и до Геры дошло, что звук доносится из открытой форточки.
Превозмогая боль, Гера поднялся с кровати и подошел к окну. В сгущающихся сумерках он разглядел стоящего под окнами мальчика, рядом валялся трехколесный велосипед. Мальчик смотрел вверх, и громко взывал к отцу, широко раскрывая огромный рот. Глаза на лишенном интеллекта лице широко раскрыты. Мальчик был еще одним источником боли. Источником, который нужно устранить.
— П-а-а-а-а-а-а-п-а-а-а-а-а-а!
— Заткнись, маленькое говно! — крикнул Гера в раскрытую форточку. — Я убью твоего папу и выпущу из него всю кровь. Изнасилую твою маму и отрежу ей голову. Но сначала я вырежу твой язык и заставлю наблюдать.
Мальчик ошалело посмотрел на окно, из которого доносился ядовитый голос незнакомого дяденьки, и бросился со всех ног бежать, но запнулся о велосипед и, перекувыркнувшись, встретил лицом асфальт. Затем отполз в сторону и разревелся, подняв в небо лицо с расцарапанным лбом и щеками.
Гера зло ухмыльнулся, глядя на эту картину, закрыл форточку и лег в кровать. Он чувствовал себя лучше. Боль, сотнями ножей разрывавшая тело, чудесным образом прекратилась. Отряды насекомых спешно покидали голову, и вот перед левым глазом осталась всего пара мушек. Через минуту исчезли и они. Гера не чувствовал ничего, кроме усталости, и, возможно, благодарности. Благодарности всему и ничему. Благодарности за избавление от страданий. Он начал быстро погружаться в сон. Сознание отделилось от тела и поплыло в безмятежную пустоту.
Гере показалось, что он даже не успел задремать, когда у соседей сверху завопила музыка. Примитивные синтезаторные эффекты дешевой попсы пищащими осами врывались в уши и жалили мозг изнутри. От идиотского гогота звенела люстра над головой.
— Сегодня же пятничный вечер, — попытался успокоить себя Гера, и глянул на часы — четвертый час ночи. Возмутительно, но… и тут накатила ярость. А с яростью трижды проклятая тошнота.
Дрожащими от ярости руками Гера отодвинул щеколду и вышел в коридор. А когда повернулся к выходу, увидел перед собой несостоявшегося клиента. Его вязаная кофта, заправленная в штаны, была одного цвета с вздыбленными коричневыми волосами. На лице застыло овечье удивление.
— Я… — начал было деревенщина, но остановился и часто заморгал, увидев ощерившиеся зубы на застывшем лице Геры. Через секунду попытался продолжить, но его прервал звериный вой риэлтора и последующий могучий толчок в грудь. Деревенщина полетел через весь коридор и врезался головой в большое зеркало на стене. Посыпались осколки, и бедняга, гремя костями, рухнул на пол.
Гера прорычал что-то нечленораздельное и выскочил из квартиры, громыхнув железной дверью. Он пробежал два пролета вниз и натолкнулся на медленно спускающуюся старушку с авоськой в руке. Ослепленный яростью, Гера расценил эту досадную преграду к отступлению, как очередное противодействие «чужеродного мира». Не замедляя шаг, он пнул бабку под зад и та, жалобно вскрикнув, кубарем покатилась по ступеням. Содержимое авоськи рассыпалось по всей лестнице. Когда старушка достигла самого низа, в ее теле что-то громко хрустнуло, и она жалобно взвыла. Перепрыгивая через ступени, Гера подскочил к ней и проорал:
— Энтропия, бабка, растет! Тоже насилуешь внуков?
Бабуля подняла морщинистое лицо и выплюнула на подбородок пузырящийся сгусток крови. Ее левая бровь была рассечена в двух местах. Губы уродливо скривились и она заплакала. А Гера тем временем побежал дальше, спасаясь от тошноты и насекомых, облюбовавших его мозг.
Вечер хуже некуда
— П-а-а-а-п-а-а-а! — Крик ребенка, врывающийся в голову.
Воспоминания о сегодняшнем дне, начиная с презентации жилья клиенту, были обрывочными и смутными, как давно забытый кошмарный сон. Гера, полностью одетый, лежал в своей кровати, укрывшись с головой одеялом. Он часто отключался, но тошнота быстро возвращала сознание, напоминая о себе непрерывными шевелениями желудка. Гера не мог сказать, сколько времени он так лежит; он едва мог вспомнить свое имя от рези и горечи во внутренностях. Минуты, часы и секунды были одинаково длинны и так же одинаково коротки. Уши горели, в глаза словно насыпали битого стекла, из носа шла кровь.
— П-а-а-а-а-п-а-а-а-а! — Чей это сын вопит в памяти? Кажется, это сам Гера, четырехлетний малыш.
— Тебя никогда не было рядом, папа, — пробормотал Гера в подушку. — Где ты был, когда я тебя так звал?
Но вместо папы — оглушающий зов ребенка. Может быть, это зовет Геру его потенциальный сын, которому не суждено будет появиться на свет?
— Мой ребенок будет чудовищем, — всхлипнул Гера. — Ты не должен родиться, маленький паршивец!
— П-а-а-а-п-а-а-а! — надрывался мальчик, и до Геры дошло, что звук доносится из открытой форточки.
Превозмогая боль, Гера поднялся с кровати и подошел к окну. В сгущающихся сумерках он разглядел стоящего под окнами мальчика, рядом валялся трехколесный велосипед. Мальчик смотрел вверх, и громко взывал к отцу, широко раскрывая огромный рот. Глаза на лишенном интеллекта лице широко раскрыты. Мальчик был еще одним источником боли. Источником, который нужно устранить.
— П-а-а-а-а-а-а-п-а-а-а-а-а-а!
— Заткнись, маленькое говно! — крикнул Гера в раскрытую форточку. — Я убью твоего папу и выпущу из него всю кровь. Изнасилую твою маму и отрежу ей голову. Но сначала я вырежу твой язык и заставлю наблюдать.
Мальчик ошалело посмотрел на окно, из которого доносился ядовитый голос незнакомого дяденьки, и бросился со всех ног бежать, но запнулся о велосипед и, перекувыркнувшись, встретил лицом асфальт. Затем отполз в сторону и разревелся, подняв в небо лицо с расцарапанным лбом и щеками.
Гера зло ухмыльнулся, глядя на эту картину, закрыл форточку и лег в кровать. Он чувствовал себя лучше. Боль, сотнями ножей разрывавшая тело, чудесным образом прекратилась. Отряды насекомых спешно покидали голову, и вот перед левым глазом осталась всего пара мушек. Через минуту исчезли и они. Гера не чувствовал ничего, кроме усталости, и, возможно, благодарности. Благодарности всему и ничему. Благодарности за избавление от страданий. Он начал быстро погружаться в сон. Сознание отделилось от тела и поплыло в безмятежную пустоту.
Гере показалось, что он даже не успел задремать, когда у соседей сверху завопила музыка. Примитивные синтезаторные эффекты дешевой попсы пищащими осами врывались в уши и жалили мозг изнутри. От идиотского гогота звенела люстра над головой.
— Сегодня же пятничный вечер, — попытался успокоить себя Гера, и глянул на часы — четвертый час ночи. Возмутительно, но… и тут накатила ярость. А с яростью трижды проклятая тошнота.
Страница 3 из 8
