Гера Качановский проснулся в шесть двадцать три утра от острого приступа тошноты. Последние три года он соблюдал строгий режим, просыпаясь в шесть тридцать, ни минутой раньше, ни минутой позже, но сегодня был вынужден нарушить заведенный порядок и, скинув на пол одеяло, побежать в туалет. В коридоре царил мрак, и Гера в спешке налетел на торец полуоткрытой двери в ванную — перед глазами произошел запуск межгалактической ракеты…
Добавить в моё избранное
27 мин, 34 сек 1428
На этот раз приступ был такой сильный, что, казалось, живот взорвется, выплевывая кишки на постель, как какой-нибудь гротескный рот с лоскутами раскуроченной плоти вместо рта. Во всем виноваты ублюдочные соседи. Кто же еще? Это из-за них в мир ворвался беспорядок и агония.
Гера вскочил с кровати, и, сгибаясь от боли, заковылял на кухню. Сквозь плотно сжатые зубы хлестал желудочный сок. Из левого глаза потекла струйка крови — лопнуло несколько капилляров. Штаны в районе промежности потемнели от мочи. Добравшись до кухни, Гера принялся без разбора раскрывать посудные шкафчики — их содержимое валилось на пол и билось вдребезги. Внезапно живот скрутило мощнейшим спазмом. Было ощущение, что желудок прожгло кислотой. Что-то царапнуло по внутренней стороне позвоночника — от скрежета Гера с такой силой сжал челюсти, что несколько зубов сломались. Из разорванных десен хлынула кровь. Он повалился на пол перед ворохом столовых приборов — и потерял бы сознание, не будь боль такой невыносимой. Дожидаясь пока бунт желудка хоть немного ослабнет, Гера, наконец, увидел подходящий инструмент. Обхватив рукоятку, он почувствовал неожиданный прилив сил и отрезвляющей злобы. На кухне музыка звучала еще громче, ежеминутно прерываясь придурковатым ржанием и улюлюканьем.
— Сейчас похихикаем вместе, мрази, — прошептал Гера. Он вдруг понял, что если заткнет этих самцов и самок там наверху, то все его страдания закончатся. Правильность вывода подтвердилась спадом тошноты. — Не стоило вам мешать моему сну!
Гера с легкостью поднялся на ноги и бросился вершить суд. Мозг снова наполнился насекомыми — слепыми, полудохлыми, но определенно знающими свою цель.
Тошнота (3)
Звонок в дверь. Именинник заперся в спальне с этой шлюхой, так что гостей встречать пришлось Сане. По пути в прихожую он на всякий случай постучал в закрытую дверь комнаты.
— Антон! А, Антон! Кто-то пришел. Ты слышишь? — Если Антон и слышал, то не подавал виду. Из-за двери раздавались только его стоны. Саня даже бросил хохму: — Эй, Антон! Ты че так расчувствовался? Смотри, а то она возомнит себя супер-профессионалкой!
Антон продолжал стонать. Саня довольно улыбнулся и пошел открывать дверь. Звонок повторился.
— Иду-иду! Антон сейчас делает детей, а пиво уже вып… — Саня не окончил фразу и замер с глупой полуулыбкой на лице. На пороге стоял мертвец. Волосы всклокочены, череп обтянут белой, как бумага, кожей. Окровавленные губы растянуты в зловещую ухмылку. Один глаз затянут кровавой пленкой, а второй смотрит куда-то мимо, словно мертвец забыл, что хотел сказать.
«Да вот только не могут мертвецы говорить. И, разумеется, это не мертвец, но дверь все же лучше закрыть.» — Эта мысль так и не успела полностью оформиться в голове Сани, потому что взорвалась тысячами образов и смысловых оттенков, и потонула в настоящем цунами боли и удивления. Нож для колки льда с треском вошел в темя и расколол череп пополам. По лицу Сани заструилась темная кровь. Скальп лопнул, и обнажилась розоватая поверхность мозга. Глаза так и остались радостно-удивленными, только рот немного искривился. С таким выражением лица Саню и нашли на следующий день.
Гера вытащил из черепа первой жертвы нож и, оттолкнув тело в сторону, вошел в квартиру. Минуя захламленный коридор, он двинулся к источнику раздражения — музыке. В тесной кухне с одинокой лампочкой под потолком стоял праздничный стол, хаотично уставленный тарелками с уже заветренными блюдами и поражающим воображение количеством водочных и пивных бутылок. Посреди стола почетное место занимал видавший виды музыкальный центр, залитый пивом и перепачканный застарелой грязью. Колонки, хрипя и дребезжа, радостно исторгали из себя «хиты сезона». Перед столом, уставившись в пол, лихо отплясывал какой-то пролетарий в кепке тракториста. Голое по пояс, загорелое тело сплошь покрывали бандитские татуировки. Гера подпрыгнул к пролетарию, и когда тот поднял голову, всадил в горло нож для колки льда. Голова пролетария дернулась, сбросив на пол кепку, рука взлетела к горлу и ухватилась за рукоятку ножа поверх ладони Геры. Крови почти не было. Глаза пролетария выражали пьяное напряжение. Он попытался вытащить нож из горла, но Гера сбросил его руку и провернул лезвие. Вот тут хлынула кровь — она ровным сплошным водопадом потекла на грудь пролетария. Он сделал несколько шагов назад, непонимающе глядя на Геру, потянулся к карману своих спортивных штанов, и перед тем, как нелепо плюхнуться задницей на пол, достал огромный охотничий нож. Пролетарий протянул руку с зажатым в ней ножом в сторону Геры, словно желая похвастаться, подержал ее несколько секунд, а затем умер.
Первым делом Гера оторвал колонки от магнитофона и сбросил их на пол — музыка прекратилась, повисла тишина, и Гера сразу почувствовал облегчение. Затем он подошел к сидящему на полу мертвецу, наклонился и вытащил из его руки нож. Огромное, острое как бритва, лезвие впечатляло.
Гера вскочил с кровати, и, сгибаясь от боли, заковылял на кухню. Сквозь плотно сжатые зубы хлестал желудочный сок. Из левого глаза потекла струйка крови — лопнуло несколько капилляров. Штаны в районе промежности потемнели от мочи. Добравшись до кухни, Гера принялся без разбора раскрывать посудные шкафчики — их содержимое валилось на пол и билось вдребезги. Внезапно живот скрутило мощнейшим спазмом. Было ощущение, что желудок прожгло кислотой. Что-то царапнуло по внутренней стороне позвоночника — от скрежета Гера с такой силой сжал челюсти, что несколько зубов сломались. Из разорванных десен хлынула кровь. Он повалился на пол перед ворохом столовых приборов — и потерял бы сознание, не будь боль такой невыносимой. Дожидаясь пока бунт желудка хоть немного ослабнет, Гера, наконец, увидел подходящий инструмент. Обхватив рукоятку, он почувствовал неожиданный прилив сил и отрезвляющей злобы. На кухне музыка звучала еще громче, ежеминутно прерываясь придурковатым ржанием и улюлюканьем.
— Сейчас похихикаем вместе, мрази, — прошептал Гера. Он вдруг понял, что если заткнет этих самцов и самок там наверху, то все его страдания закончатся. Правильность вывода подтвердилась спадом тошноты. — Не стоило вам мешать моему сну!
Гера с легкостью поднялся на ноги и бросился вершить суд. Мозг снова наполнился насекомыми — слепыми, полудохлыми, но определенно знающими свою цель.
Тошнота (3)
Звонок в дверь. Именинник заперся в спальне с этой шлюхой, так что гостей встречать пришлось Сане. По пути в прихожую он на всякий случай постучал в закрытую дверь комнаты.
— Антон! А, Антон! Кто-то пришел. Ты слышишь? — Если Антон и слышал, то не подавал виду. Из-за двери раздавались только его стоны. Саня даже бросил хохму: — Эй, Антон! Ты че так расчувствовался? Смотри, а то она возомнит себя супер-профессионалкой!
Антон продолжал стонать. Саня довольно улыбнулся и пошел открывать дверь. Звонок повторился.
— Иду-иду! Антон сейчас делает детей, а пиво уже вып… — Саня не окончил фразу и замер с глупой полуулыбкой на лице. На пороге стоял мертвец. Волосы всклокочены, череп обтянут белой, как бумага, кожей. Окровавленные губы растянуты в зловещую ухмылку. Один глаз затянут кровавой пленкой, а второй смотрит куда-то мимо, словно мертвец забыл, что хотел сказать.
«Да вот только не могут мертвецы говорить. И, разумеется, это не мертвец, но дверь все же лучше закрыть.» — Эта мысль так и не успела полностью оформиться в голове Сани, потому что взорвалась тысячами образов и смысловых оттенков, и потонула в настоящем цунами боли и удивления. Нож для колки льда с треском вошел в темя и расколол череп пополам. По лицу Сани заструилась темная кровь. Скальп лопнул, и обнажилась розоватая поверхность мозга. Глаза так и остались радостно-удивленными, только рот немного искривился. С таким выражением лица Саню и нашли на следующий день.
Гера вытащил из черепа первой жертвы нож и, оттолкнув тело в сторону, вошел в квартиру. Минуя захламленный коридор, он двинулся к источнику раздражения — музыке. В тесной кухне с одинокой лампочкой под потолком стоял праздничный стол, хаотично уставленный тарелками с уже заветренными блюдами и поражающим воображение количеством водочных и пивных бутылок. Посреди стола почетное место занимал видавший виды музыкальный центр, залитый пивом и перепачканный застарелой грязью. Колонки, хрипя и дребезжа, радостно исторгали из себя «хиты сезона». Перед столом, уставившись в пол, лихо отплясывал какой-то пролетарий в кепке тракториста. Голое по пояс, загорелое тело сплошь покрывали бандитские татуировки. Гера подпрыгнул к пролетарию, и когда тот поднял голову, всадил в горло нож для колки льда. Голова пролетария дернулась, сбросив на пол кепку, рука взлетела к горлу и ухватилась за рукоятку ножа поверх ладони Геры. Крови почти не было. Глаза пролетария выражали пьяное напряжение. Он попытался вытащить нож из горла, но Гера сбросил его руку и провернул лезвие. Вот тут хлынула кровь — она ровным сплошным водопадом потекла на грудь пролетария. Он сделал несколько шагов назад, непонимающе глядя на Геру, потянулся к карману своих спортивных штанов, и перед тем, как нелепо плюхнуться задницей на пол, достал огромный охотничий нож. Пролетарий протянул руку с зажатым в ней ножом в сторону Геры, словно желая похвастаться, подержал ее несколько секунд, а затем умер.
Первым делом Гера оторвал колонки от магнитофона и сбросил их на пол — музыка прекратилась, повисла тишина, и Гера сразу почувствовал облегчение. Затем он подошел к сидящему на полу мертвецу, наклонился и вытащил из его руки нож. Огромное, острое как бритва, лезвие впечатляло.
Страница 4 из 8
