Антропофаг

Ефим тоже опустил свою кирку и, переводя дух, промокнул мокрое от пота лицо рукавом. Затем развернулся и, надрывным кашлем прочистив горло от пыли, хрипнул:

— Так ты ж в руднике уже был. За тобой и слово.

— Да какое там был, — слабо отмахнулся тот. — Дён пять на разборке руды потерся, да меня наверх, на вывозку леса наладили. С тех пор под землю до побега так и не сподобился.

— Ах, вот оно как, — разочаровано протянул тоже бросивший без толка тюкать по камню Федор. — Так какого ж рожна зазря бахвалился, а? — укорил он виновато потупившегося приятеля. — И чего ж теперича делать-то?

Раздувший ноздри Ефим, темнея чумазым от пыли лицом, ожег съежившегося у стенки Фрола яростным взглядом. Он уже, было, раскрыл рот, готовясь разразиться гневной тирадой, однако лишь шумно вздохнул и с досадой махнул рукой. Затем сдернул висевшей над головой у испуганно шарахнувшегося в сторону безносого моргнувший от сотрясения фонарь и, согнувшись, прилип носом к стене, которою все это время безуспешно долбили каторжники, что-то пристально на ней высматривая. Его угловато-изломанная исполинская тень, шутовски повторяя каждое движение, кривлялась на полу.

Провожаемый удивленными взглядами Ефим казалось целую вечность ощупывал холодные осклизлые от влаги камни в кровь сбитыми пальцами. Наконец с глухим стоном распрямился, отставляя фонарь в сторону и подхватив с земли кирку, с размаху загнал стальное жало в едва заметную трещину. После нескольких не очень сильных, но метких ударов, часто исклеванный, но все еще упорно противящийся усилиям рудокопов монолит обреченно хрустнул. От него вдруг отделился массивный пласт, тут же расколовшийся на более мелкие обломки.

— Эх, едрена-матрена! — удовлетворенно перевел дух Ефим, размазывая рукавом влажную грязь по лицу. — Вот как надо, олухи царя небесного, — и пристраивая фонарь на место, чтобы ненароком не опрокинуть, прикрикнул на приятелей: — Чего расселись? Я что ль за вас урок исполнять буду?

Однако они слишком долго приспосабливались и до конца смены сумели нарубить не более пяти десятков тачек на всех. Когда же, подчиняясь надтреснутому гулу выщербленного колокола, каторжники потянулись к клети, где, вяло перебрасываясь словами, сгрудились, дожидаясь очереди на подъем, давешний учетчик подманил к себе неразлучную троицу.

Для верности заглянув в засаленный, испещренный мелкими пометками лист, бергаур хмуро поинтересовался:

— Смекаете, бездельники, до чего нынче доработались? — и, не дождавшись ответа от прячущих глаза острожников, продолжил: — Значиться так, у нас такой порядок: либо за каждую недоданную тачку по копейке, либо на кобылу и в холодную. — Он беззвучно пошевелил губами, подсчитывая про себя. — Утром с каждого по полтине, не то…

Тут, не обращая внимания на окружающих, дурниной гнусаво взвыл Фрол, хватаясь за его рукав:

— Не губи, кормилец! Мы ж третьего дня как с этапа, ни гроша за душой! Где ж за ночь такую прорву деньжищ-то добыть?

Учетчик брезгливо стряхнул с себя грязные, со сбитыми до мяса ногтями, пальцы, и кисло скривился:

— Не моя забота. До рассвета времени уйма. Захотите — найдете…

Обратный путь до барака приятели провели в угрюмом безмолвии, каждый на свой лад прикидывая, как выпутываться из пикового положения. И лишь после того, как разошедшаяся внутри баланда и тепло от жарко натопленной голландки слегка размягчили души, подал голос, воротившийся с моциона по бараку и с довольным видом запыхтевший короткой носогрейкой Фрол:

— Послухай, Ефимка, есть у меня одна мыслишка, как беду нашу одолеть.

Недоверчиво приподнявший бровь отставной канонир, не спрашивая дозволения, вынул из его зубов трубку и, до треска прикусив обгрызенный мундштук, жадно затянулся. А когда в свою очередь безносый попытался подцепить пальцем шнурок висевшего на его шее креста, звонко шлепнул того по тыльной стороне ладони и свирепо рыкнул:

— Не замай!

— Да не кипятись ты зазря, — тряся ушибленной рукой, желчно зашипел Фрол. — Распятие твое единственная стоящая вещица на всех нас, что на кон можно поставить. Аль подскажешь, как еще можно монету добыть? Порты майданщику отдать? Так скряга-татарин и гроша ломаного за них не даст.

— Ага, — уже не так уверенно отозвался Ефим, невольно нащупывая твердые углы под рубахой, но, все еще пытаясь сопротивляться искусу: — Прям, вот так запросто пойдешь, поставишь и поминай, как звали мой крест. А мне его никак терять нельзя. Он у меня заветный.

— Ты на что ж, нехристь, подбиваешь? — возмущенно встрял в разговор расстрига, но Фрол грубо его оборвал:

— Замолкни, убогий! Али у тебя какая копейка завелась, и ты нас завтрева откупишь, а? А коли гол, как сокол, так и не суй нос не в свое дело, — и, навалившись на Ефима, жарко задышал ему в ухо: — Тут мне давеча сорока на хвосте принесла, что один шулер из наших кандальников крупный куш снял.