Антропофаг

— однако, ожегшись о полыхнувший лютой, леденящей кровь злобой взгляд Ефима, тут же стушевался и невнятно, второпях зажевывая половину слов и виновато пряча глаза, протараторил: — Тебя, Ефим Пахомыч, начальник тюрьмы сей же час к себе на квартиру требуют. Не в духе их высокоблагородие нынче. До свету вскочил, да сразу и в крик. Так до сей поры все рвет и мечет. Так что, ты, мил человек, уж не губи, поспеши, а то обоим враз на орехи достанется.

В ответ Ефим, погасив вгоняющий мнительного ефрейтора в знобкую оторопь дьявольский огонь в глазах, досадливо крякнул и в сердцах сплюнул на потемневший, доедаемый талой водой сугроб у крыльца.

— Вот же не спится ему, черту. И чего спозаранку в воскресенье-то неймется? Ну да ладно, — обреченно махнул он рукой, — делать-то все одно нечего. Хошь, не хошь, а явиться придется. Ты вот что, служивый, ступай пожалуй, а я уж разом за тобой.

Но, нервно переступивший с ноги на ногу, ефрейтор, с отчаянием замотал головой, да так, что едва успел подхватить соскочившую шапку:

— Даже и не мысли! Никак нельзя! Приказано немедля доставить и лично отрапортовать. Ты уж сделай милость, поторопись, касатик, а то, как бы беды не вышло. Сам знаешь, их высокоблагородие больно на расправу-то крут.

Равнодушно пожав плечами и поправив норовившую бесстыдно сползти с бедер тряпку, окончательно продрогший на ледяном сквознячке Ефим, постукивая зубами, едва слышно пробормотал себе под нос:

— Ну, как знаешь. Коли желаешь, так дожидайся, — и скрылся за дверью, оставив конвойного нетерпеливо топтаться в мутной хляби у крыльца.

Чем ближе подходил поминутно понукаемый жалко скулящим ефрейтором палач к гнило-черным острожным стенам, тем поганей становилось у него на душе. Даже воспоминания о жарких ночных ласках Марьяшки уже не смогли перебить мерзкого предчувствия неминуемой беды, которое стало невыносимым у самого крыльца дома надворного советника.

К удивлению Ефима, суетливый лакей со слащаво-масленым лицом и неожиданно ледяными глазами записного убийцы, встал на пути, и крепко прихватив за рукав, потянул в покосившийся флигель на заднем дворе.

Палач, с отвращением относившийся даже к случайным прикосновениям к себе, особенно омерзительным после невесомых девичьих пальцев, будто железными клещами защемил запястье аж зашипевшего от острой боли слуги и, без особого труда освободившись от захвата, угрюмо буркнул:

— Не тронь. Зашибу.

Тот, отскочив в сторону и судорожно растирая руку, с ненавистью просипел:

— Давай, давай, топай ирод. Поглядим еще, как ты нынче запоешь, — и злорадно ощерившись, споро засеменил вперед.

Вынужденный прибавить шаг Ефим, все больше мрачнея, поспешил за успевшим нырнуть в черную пасть двери провожатым. В сенях царил такой же, как в штольне рудника влажный полумрак и палач вздрогнул от невольно всколыхнувшихся воспоминаний. И уж совсем некстати, заставляя болезненно сжаться сердце, во тьме ему пригрезился эфирно струящийся призрак окровавленного расстриги Федора.

Отгоняя наваждение, Ефим резко мотнул головой и, с шипением выпустив воздух сквозь стиснутые зубы, тяжело ступая, направился сквозь узкий, загроможденный громадными коваными сундуками, проход, к следующей неплотно прикрытой двери, откуда резали мрак острые клинки ослепительных лучей.

Палача вообще-то не особо пускали даже на порог господского дома, и так далеко в глубине здания ему еще не приходилось бывать. С невольно ёкнувшим в груди сердцем, Ефим с гадливой опаской, словно за готовую в любой миг вцепиться в протянутую руку змею, самыми кончиками пальцев коснулся полированной меди ручки и дверь, как по команде, тут же подалась вперед. Возможно, ее распахнул и опередивший спутника лакей, но, шагнувшему внутрь палачу стало уже не до разгадывания этой загадки.

Подслеповато щурясь с полутемных сеней, он чуть ли не грудь в грудь столкнулся с визгливо заверещавшим и забившим руками, как подстреленный из дробовика гусь крыльями, надворным советником. Однако не грубая брань и жалкие попытки расцарапать холеными ногтями продубленную шкуру каторжника, а чудной наряд начальника тюрьмы вверг в оторопь видавшего виды палача.

Но больше всего Ефима поразил даже не накинутый прямо на голое тело, широко распахнутый на отвисшей, по-бабьи безволосой груди парадный камзол дорого сукна с позолоченным позументом по обшлагам, а то, что кривые, как у записного кавалериста ноги Солодникова туго обтягивали высокие сапоги полированной кожи, но при этом портов на нем не было. Сотрясаясь в припадке ярости и брызгая пенящейся слюной в лицо палача, он без тени смущения выставлял напоказ свое поразительно мелкое, не больше чем у десятилетнего мальца, мужское естество.

Из оцепенения Ефима вывела увесистая оплеуха, которой все же умудрился наградить палача не на шутку разошедшийся надворный советник.