Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8161
Помню, сижу на указателе, камешек вытряхиваю и… и всё. Вот так.
— А чего мы тут ждём?— подал голос Теладас, — Вроде в сад собирались.
— Сейчас, ещё Тейс… а вот и она! Хороший улов.
— Улов хорош, да сеть дырявая. Меня ждёте?
— Да. Пойдёшь с нами?
— Ну, пошли.
Пузатые белые башенки Симунчана спрятались в небольшой долине сразу за городом и всегда считались его частью. Пять лет назад несколько хижин из Северного Отростка — того самого полудеревенского района, где в жуткой куче тростника, служившей когда-то домом, обитал Ларант — едва не подползли к храму. Сам градоначальник Тератак выезжал на место, разъяснял ошалевшим поселенцам (это были мохнатые и косноязычные беженцы из Манчуна), что здесь святые места и не следует помогать силам зла в их осквернении. Хижины убрали, а границу города обозначили аккуратным полукругом гранитных столбиков. Старика-манчунца, убеждавшего, что он отшельник и задумал здесь уединиться, повесили, как опасного еретика
Небольшой садик со священными мандаринами и агавами должен был, по замыслу, кормить местных служителей, но им хватало пожертвований, а в сад они ходили только прогуляться. Урожай не собирали. Он так и гнил на выложенных песчаником дорожках, знаменуя возврат к Природе и Естественности, пока привратник Итен — ветхий морщинистые старик, больше похожий на огарок свечи — не сдружился с Ларантом и не разрешил ему «кормиться понемножку с божественных пастбищ» (это, пожалуй, их любимая цитата из Книги Лумалинг — позже я приведу и другие).
Симунчан, как ни странно, был любимым местом Ларанта. Он пропадал там целыми днями и постоянно таскал туда своих друзей. Должно быть, там, в Кебонросе, он и вправду ненавидел пантеон, Книгу Лумалинг, беджайскую грамоту и холтагскую грамматику, но вся ненависть растерялась, вытекла в дорожных неурядицах, и остались только фрагменты знаний, ранящие, словно осколки разбитого зеркала, а ещё счастье — не ему подметать этот мраморный пол, не ему таскать тяжеленные медные кадильницы, не ему показывать прокажённым путь к очередной исцеляющей статуе. А всем, кто неосторожно составлял ему компанию, он с радостью сообщал тысячи и тысячи подробностей о архитектуре и обрядах, а навершьях-ченгелах, барельефах-тайжао, поклонах трёх типов: мамлинг, ийча и ксилин, масле для светильников, порядке жертвоприношений, опорных колоннах, специальных типах метёлок…
— Если бы я всё это запомнил, я бы никуда не сбегал, — сказал однажды Селангас после очередной лекции. Он очень редко что-то говорил. Поэтому его слова помнили, — Ещё года три поучился и стал бы галаншаном какой-нибудь провинции.
— Там, Кебонросе, он так не отвечал, — возразила Тейс. Она, пожалуй, понимала Ларанта как ни кто, — Он был уверен, что ничего не помнит и не запомнит никогда. Он мне сам рассказывал.
— А почему здесь он так?
— Не боится ошибок.
Впрочем, под гранаты с мандаринами любая лекция покажется интересной, особенно когда снаружи полдень, город задыхается в пыли, а ты лежишь в теньке, прохладном, словно родниковая вода. «На своих собраниях они их мешками жрут, — сообщил как-то Ларант, услышав про очередной Созыв, — лишь бы только все не позасыпали. Канчисичжу отдельную чашу ставят, чтобы вовремя в колокольчик звонил».
Если по правилам, есть эти плоды нельзя — но на самом деле можно. Привратник Итен с Ларантом лучший друзья — должно быть, потому, что оба они давно и неудачно пытались получить жреческое образование. Почти каждый раз они остаются в сторожке, поговорить-поспорить, к немалому облегчению остальной троицы. Тогда, впрочем, открывается род Учжанмас.
— Чего-то не видно, — Ларант походил на встревоженного воронёнка, — Заболел, наверное.
— Давай так, — Учжанмас единственная в их компании понимала Ларанта — и могла им управлять, — Ты идёшь и просишь, как обычно разрешения. А мы идём и отбираем для тебя самые вкусные, на случай, если задержишься.
О Ларанте больше не вспоминали. Набрали ему абрикосов, сложили горку и сели на мраморную скамью. Без главного говорителя разговор потихоньку сполз на городские темы и общих знакомых и полился ленивой равнинной рекой, изредка сворачивая в города случайных воспоминаний. Теладас расправился со своими быстрее всех и стал таскать из кучки Ларанта. Когда и эти закончились, оглянулся на соседние ветви, что бы нарвать добавку, и заметил, что день потихонечку сползает к вечеру.
— А где Ларант?— спросил он, сплюнув последнюю косточку, — Ждём, ждём, а его всё нет.
— Опять со стариком заболтался, — сказала Учжанмас, — Как обычно. (в другую сторону) Так случилось с тем горшком?
— Отнеси ему мои, — Теис ссыпала из передника почти нетронутую порцию, — мене чего-то не хочется.
Теладас, улыбаясь, исчез за зарослями. Вернулся он уже без абрикосов и улыбки.
— Пошли. С Ларантом…
В домике привратника царил стариковский порядок.
— А чего мы тут ждём?— подал голос Теладас, — Вроде в сад собирались.
— Сейчас, ещё Тейс… а вот и она! Хороший улов.
— Улов хорош, да сеть дырявая. Меня ждёте?
— Да. Пойдёшь с нами?
— Ну, пошли.
Пузатые белые башенки Симунчана спрятались в небольшой долине сразу за городом и всегда считались его частью. Пять лет назад несколько хижин из Северного Отростка — того самого полудеревенского района, где в жуткой куче тростника, служившей когда-то домом, обитал Ларант — едва не подползли к храму. Сам градоначальник Тератак выезжал на место, разъяснял ошалевшим поселенцам (это были мохнатые и косноязычные беженцы из Манчуна), что здесь святые места и не следует помогать силам зла в их осквернении. Хижины убрали, а границу города обозначили аккуратным полукругом гранитных столбиков. Старика-манчунца, убеждавшего, что он отшельник и задумал здесь уединиться, повесили, как опасного еретика
Небольшой садик со священными мандаринами и агавами должен был, по замыслу, кормить местных служителей, но им хватало пожертвований, а в сад они ходили только прогуляться. Урожай не собирали. Он так и гнил на выложенных песчаником дорожках, знаменуя возврат к Природе и Естественности, пока привратник Итен — ветхий морщинистые старик, больше похожий на огарок свечи — не сдружился с Ларантом и не разрешил ему «кормиться понемножку с божественных пастбищ» (это, пожалуй, их любимая цитата из Книги Лумалинг — позже я приведу и другие).
Симунчан, как ни странно, был любимым местом Ларанта. Он пропадал там целыми днями и постоянно таскал туда своих друзей. Должно быть, там, в Кебонросе, он и вправду ненавидел пантеон, Книгу Лумалинг, беджайскую грамоту и холтагскую грамматику, но вся ненависть растерялась, вытекла в дорожных неурядицах, и остались только фрагменты знаний, ранящие, словно осколки разбитого зеркала, а ещё счастье — не ему подметать этот мраморный пол, не ему таскать тяжеленные медные кадильницы, не ему показывать прокажённым путь к очередной исцеляющей статуе. А всем, кто неосторожно составлял ему компанию, он с радостью сообщал тысячи и тысячи подробностей о архитектуре и обрядах, а навершьях-ченгелах, барельефах-тайжао, поклонах трёх типов: мамлинг, ийча и ксилин, масле для светильников, порядке жертвоприношений, опорных колоннах, специальных типах метёлок…
— Если бы я всё это запомнил, я бы никуда не сбегал, — сказал однажды Селангас после очередной лекции. Он очень редко что-то говорил. Поэтому его слова помнили, — Ещё года три поучился и стал бы галаншаном какой-нибудь провинции.
— Там, Кебонросе, он так не отвечал, — возразила Тейс. Она, пожалуй, понимала Ларанта как ни кто, — Он был уверен, что ничего не помнит и не запомнит никогда. Он мне сам рассказывал.
— А почему здесь он так?
— Не боится ошибок.
Впрочем, под гранаты с мандаринами любая лекция покажется интересной, особенно когда снаружи полдень, город задыхается в пыли, а ты лежишь в теньке, прохладном, словно родниковая вода. «На своих собраниях они их мешками жрут, — сообщил как-то Ларант, услышав про очередной Созыв, — лишь бы только все не позасыпали. Канчисичжу отдельную чашу ставят, чтобы вовремя в колокольчик звонил».
Если по правилам, есть эти плоды нельзя — но на самом деле можно. Привратник Итен с Ларантом лучший друзья — должно быть, потому, что оба они давно и неудачно пытались получить жреческое образование. Почти каждый раз они остаются в сторожке, поговорить-поспорить, к немалому облегчению остальной троицы. Тогда, впрочем, открывается род Учжанмас.
— Чего-то не видно, — Ларант походил на встревоженного воронёнка, — Заболел, наверное.
— Давай так, — Учжанмас единственная в их компании понимала Ларанта — и могла им управлять, — Ты идёшь и просишь, как обычно разрешения. А мы идём и отбираем для тебя самые вкусные, на случай, если задержишься.
О Ларанте больше не вспоминали. Набрали ему абрикосов, сложили горку и сели на мраморную скамью. Без главного говорителя разговор потихоньку сполз на городские темы и общих знакомых и полился ленивой равнинной рекой, изредка сворачивая в города случайных воспоминаний. Теладас расправился со своими быстрее всех и стал таскать из кучки Ларанта. Когда и эти закончились, оглянулся на соседние ветви, что бы нарвать добавку, и заметил, что день потихонечку сползает к вечеру.
— А где Ларант?— спросил он, сплюнув последнюю косточку, — Ждём, ждём, а его всё нет.
— Опять со стариком заболтался, — сказала Учжанмас, — Как обычно. (в другую сторону) Так случилось с тем горшком?
— Отнеси ему мои, — Теис ссыпала из передника почти нетронутую порцию, — мене чего-то не хочется.
Теладас, улыбаясь, исчез за зарослями. Вернулся он уже без абрикосов и улыбки.
— Пошли. С Ларантом…
В домике привратника царил стариковский порядок.
Страница 55 из 93
