Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8162
Разве что стол был залит чернилами, а на кровати, скомкав одеяло ногами, ревел Ларант.
Теладас уже успел всё разузнать.
— Старик ночью пропал. Ему разрешили посидеть, оплакать.
— И что?
— Ну вот. До сих пор.
Успокоился Ларант не сразу. Только тесно, словно к матери, прижавшись к Учжанмас он смог не трястись и только после спелого персика смог говорить связно.
— простите… меня, — голос был тихий-тихий, — этою… он… много значил. Мы были… друзьями…
— Ничего, ничего, — Учжанмас гладила его, словно захворавшего братика.
— У тебя осталось ещё много друзей, — сказал Теладас, — Мы сумеем.
— Да, да, конечно… — Ларант проглотил ещё один персик и смог сесть, — Спасибо вам… всем. Не знаю, что нашло.
— А что это за бумажки?
В руке он всё ещё сжимал скрученную рукопись. И. о боги и духи. что это была за рукопись!
Края истерзано-измочаленные, отдельные страницы, похоже, не раз сминали и отбрасывали, чтобы наутро наитии, разгладить и заботливо вложить на прежнее место. Почерк был скачущий, словно на бумаге устроили гонки чернильных червей. И то тут, то там попадались влажные медали слёз — часть была Ларанта, а часть, похоже, остались от старика.
— Про что здесь?
— Я не знаю, — повёл шеей Ларант, — Честно. Когда я оставался здесь, они отдали мне рукопись… сказали, старик просил не передать. Это его последняя воля… Я хотел сначала оплакать, а потом читать, но потом подумал: ведь здесь могут быть какие-то добрые дела, про которые я не знаю. Я взял бумаги, поднёс к глазам и тут они начали расплываться, пошли слёзы… и вот.
Он замолчал и посмотрел на всех всё ещё сверкающими чёрными глазами.
— Я до сих пор не могу от этого, — пожаловался он. — боюсь, вернётся.
Учжанмас обняла его и прижала к груди. она была даже ниже, но всё равно они казались сейчас сыном и матерью.
— Ларант, я знаю, что ты должен сделать, чтобы больше не страдать.
Ответа никто не расслышал. Но он был.
— Ты должен прочитать эту рукопись.
Ларант оторвался и посмотрел на неё испуганными глазами.
— Я не… могу.
Учжанмас схватила его за запястья притянула их к себе и сильно сжала, глядя ему прямо в глаза.
— Если ты не прочитаешь — тайна съесть тебя Ларант. Она как черепной червь, заберется в тебя и прожрёт насквозь, оставив пустую оболочку, тонкую, как пузырь. Ты будешь трястись, нервничать, постоянно подозревать, что ты упустил что-то настолько важное, ценное, необходимое, что и сам не можешь понять. Ты изведёшь себя, если не прочтёшь эту рукопись.
Ларант слабо кивнул и сгрёб листки.
— Я… дома.
— Ты прочтёшь её здесь и сейчас. Не так — вслух, чтобы мы могли прийти тебе на помощь.
— Я очень плохо читаю…
— А мы с Тейс вовсе не умеем, — сказал Теладас, — А если что-нибудь е сможешь, поможет Учжанмас.
— Может, ты всё прочитаешь, — Ларант протянул весьма жалкую на вид стопку. Не верилось, что из-за этого драного манускрипта может произойти что-то серьёзное.
Учжанмас покачала головой.
— Итен отдал его тебе — ты и читай. Ведь ты уважаешь его память.
— Да… конечно.
Все разместились поудобней, — Ларант на стул возле окна, рядом, прямо на столе, умиротворённая и похорошевшая Учжанмас, а на истерзанной кровати — Тейс и Теладас вместе с абрикосами.
И Ларант начал.
— М-не-страш-но-пи-сать-обэтом…
Мне страшно писать об этом.
Нет, неправда. Точнее, полуправда, правда не вся, а только её маленький кусочек, крохотный огрызок хвостика, который принесла в зубах чужая кошка. Он говорит нам: мышь была. Но что за мышь, какой породы, крупная, маленькая — об этом хвостик молчит. Мне бы тоже хотелось молчать, но ведь страх от этого не исчезнет. Он разве что высохнет, скукожится, превратится в маленький комочек, сморщенный, словно высушенный инжир; будет гнить, долго, очень долго, по капле накапливая беспощадный яд, а потом ударит, жадно, метко, словно крис с волнистым лезвием — насмерть. Или напротив, разрастется, вытянет свою отравленную лозу вдоль моих рук и ног, присосётся к голове и превратит меня в жалкое дерево, в Дерево Трусости, с ветвями, которые гнутся и трепещут от самого слабого ветерка.
Всё дело в том, что мне не просто страшно писать об этом. Мой страх — непостоянен. Он дрожит, меняется, и ещё ни разу не удавалось мне схватить его и сжать, скрутить в жгут, растерзать — уничтожить.
Когда я просыпаюсь утром, страха нет. На столе лежит тёплый квадрат солнечного света и стопа чистой бумаги в нём — на верхнем уже вырисовывается грязное, исчёрканное начало. Я смотрю но него, перечитываю эти жуткие, прыгающие строчки и чувствую, как в сердце разливается сладкий мёд спокойствия. Да, ещё вчера я был взбудоражен, но сегодня и спокоен и смогу обстоятельно всё рассказать.
Теладас уже успел всё разузнать.
— Старик ночью пропал. Ему разрешили посидеть, оплакать.
— И что?
— Ну вот. До сих пор.
Успокоился Ларант не сразу. Только тесно, словно к матери, прижавшись к Учжанмас он смог не трястись и только после спелого персика смог говорить связно.
— простите… меня, — голос был тихий-тихий, — этою… он… много значил. Мы были… друзьями…
— Ничего, ничего, — Учжанмас гладила его, словно захворавшего братика.
— У тебя осталось ещё много друзей, — сказал Теладас, — Мы сумеем.
— Да, да, конечно… — Ларант проглотил ещё один персик и смог сесть, — Спасибо вам… всем. Не знаю, что нашло.
— А что это за бумажки?
В руке он всё ещё сжимал скрученную рукопись. И. о боги и духи. что это была за рукопись!
Края истерзано-измочаленные, отдельные страницы, похоже, не раз сминали и отбрасывали, чтобы наутро наитии, разгладить и заботливо вложить на прежнее место. Почерк был скачущий, словно на бумаге устроили гонки чернильных червей. И то тут, то там попадались влажные медали слёз — часть была Ларанта, а часть, похоже, остались от старика.
— Про что здесь?
— Я не знаю, — повёл шеей Ларант, — Честно. Когда я оставался здесь, они отдали мне рукопись… сказали, старик просил не передать. Это его последняя воля… Я хотел сначала оплакать, а потом читать, но потом подумал: ведь здесь могут быть какие-то добрые дела, про которые я не знаю. Я взял бумаги, поднёс к глазам и тут они начали расплываться, пошли слёзы… и вот.
Он замолчал и посмотрел на всех всё ещё сверкающими чёрными глазами.
— Я до сих пор не могу от этого, — пожаловался он. — боюсь, вернётся.
Учжанмас обняла его и прижала к груди. она была даже ниже, но всё равно они казались сейчас сыном и матерью.
— Ларант, я знаю, что ты должен сделать, чтобы больше не страдать.
Ответа никто не расслышал. Но он был.
— Ты должен прочитать эту рукопись.
Ларант оторвался и посмотрел на неё испуганными глазами.
— Я не… могу.
Учжанмас схватила его за запястья притянула их к себе и сильно сжала, глядя ему прямо в глаза.
— Если ты не прочитаешь — тайна съесть тебя Ларант. Она как черепной червь, заберется в тебя и прожрёт насквозь, оставив пустую оболочку, тонкую, как пузырь. Ты будешь трястись, нервничать, постоянно подозревать, что ты упустил что-то настолько важное, ценное, необходимое, что и сам не можешь понять. Ты изведёшь себя, если не прочтёшь эту рукопись.
Ларант слабо кивнул и сгрёб листки.
— Я… дома.
— Ты прочтёшь её здесь и сейчас. Не так — вслух, чтобы мы могли прийти тебе на помощь.
— Я очень плохо читаю…
— А мы с Тейс вовсе не умеем, — сказал Теладас, — А если что-нибудь е сможешь, поможет Учжанмас.
— Может, ты всё прочитаешь, — Ларант протянул весьма жалкую на вид стопку. Не верилось, что из-за этого драного манускрипта может произойти что-то серьёзное.
Учжанмас покачала головой.
— Итен отдал его тебе — ты и читай. Ведь ты уважаешь его память.
— Да… конечно.
Все разместились поудобней, — Ларант на стул возле окна, рядом, прямо на столе, умиротворённая и похорошевшая Учжанмас, а на истерзанной кровати — Тейс и Теладас вместе с абрикосами.
И Ларант начал.
— М-не-страш-но-пи-сать-обэтом…
Мне страшно писать об этом.
Нет, неправда. Точнее, полуправда, правда не вся, а только её маленький кусочек, крохотный огрызок хвостика, который принесла в зубах чужая кошка. Он говорит нам: мышь была. Но что за мышь, какой породы, крупная, маленькая — об этом хвостик молчит. Мне бы тоже хотелось молчать, но ведь страх от этого не исчезнет. Он разве что высохнет, скукожится, превратится в маленький комочек, сморщенный, словно высушенный инжир; будет гнить, долго, очень долго, по капле накапливая беспощадный яд, а потом ударит, жадно, метко, словно крис с волнистым лезвием — насмерть. Или напротив, разрастется, вытянет свою отравленную лозу вдоль моих рук и ног, присосётся к голове и превратит меня в жалкое дерево, в Дерево Трусости, с ветвями, которые гнутся и трепещут от самого слабого ветерка.
Всё дело в том, что мне не просто страшно писать об этом. Мой страх — непостоянен. Он дрожит, меняется, и ещё ни разу не удавалось мне схватить его и сжать, скрутить в жгут, растерзать — уничтожить.
Когда я просыпаюсь утром, страха нет. На столе лежит тёплый квадрат солнечного света и стопа чистой бумаги в нём — на верхнем уже вырисовывается грязное, исчёрканное начало. Я смотрю но него, перечитываю эти жуткие, прыгающие строчки и чувствую, как в сердце разливается сладкий мёд спокойствия. Да, ещё вчера я был взбудоражен, но сегодня и спокоен и смогу обстоятельно всё рассказать.
Страница 56 из 93
