Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8163
Поем и сразу сяду рассказывать.
После еды мёд прокисает, в нём копошатся склизкие червячки неуверенности. Я замечаю, что говорю с кем попало и по любому поводу, утешая себя тем, что подыскиваю первого читателя для моей рукописи. Ведь очень сложно сказать всю правд. В ней так много лишнего, что не хватает ни букв, ни слов, из её огромного тела нужно извлечь только сердцевину, самую яркую, самую лучшую — но где она? Что важно, а что нет?
Ближе к полудню я всё-таки добираюсь до письменного стола. Сижу и смотрю на уже написанные строчки, стараюсь пересказать историю хотя бы самому себе. До конца добираюсь редко, да я и не знаю, где у неё конец — возможно, она продолжается до сих пор. Очень и очень часто я спотыкаюсь где-нибудь на середине и начинаю спорить, оправдываться, высмеивать — одним делать что угодно, лишь бы сжиться, свыкнуться, застрять и не идти дальше. Одна и та же мысль, догадка, ситуация вращается и вращается, словно мельничный жернов. Иногда я не выдерживаю и записываю пару строчек — таких вот, как эти, например. А ещё чаще взбалтываю тростниковым пером и смотрю, как подсыхают чернила.
Ещё я жду, как и положено привратнику — чтобы кто-нибудь пришёл и я вскочил из-за этого несчастного стола, утешая себя клятвой, что, вернувшись, я запишу всё, абсолютно всё, до самой последней буковки, буду писать два дня и две ночи и даже не пойду на вечернюю трапезу… Утешаюсь, и всё идёт по-прежнему.
Некоторые городские ребята очень хорошие — тот же Ларант (тут Ларант не смог сдержать улыбки). Я очень к нему привязан, должно быть, потому, что он моя полная противоположность. Парень сбежал из Кебонроса, так и не доучившись. Интересно, приходило ли ему на ум, некоторые сбегают в Кебенрос, как я?
Конечно, сбежавших из Кебонроса всегда будет больше. А значить, таких, как Ларант, будет больше, чем таких, как я. По-моему, это хорошо и справедливо.
Иногда я начинаю подумывать, что Ларант под мою диктовку записал бы её куда быстрее. Представляю, как я ложусь на кровать, смотрю в недавно покрашенный потолок (иногда я начинаю обвинять в своих неудачах окно — дескать, оно меня отвлекает) и… разумеется, ударяюсь в межзвёздные дебри и теоретическую теологию, а Ларант из-за стола отчаянно мне возражает. Я буду пытаться доказать ему, что мироздание подобно зелёной змее фан-тьёт, у которой нет самцов и здравого смысла, и чьи крохотные яички размером с жабьи икринки иногда собираются по весне на нашем пруду в узоры, подобные неведомым созвездиям — и всё равно умолчу о главном. Днём мой страх кажется слишком давним, чтобы его бояться, ночью — слишком большим, чтобы о нём говорить.
Позавчера я разобрался со всем этим — Ларант станет моим первым читателем…
— Ну, ведь так и вышло.
— Тише!
… и даст мне совет, что делать дальше. Молодой умы порой бывают на удивление чуткими. Однажды я видел в храме девочку (было ей лет одиннадцать) которая…
Какой кошмар! Сейчас перечитываю написанное неделю назад и, хоть лейте мне в уши расплавленный свинец, не могу, не могу вспомнить, что я хотел рассказать про эту девочку. Всё забыл, всё, всё позабывал. В дальнейшем постараюсь не делать ненужных отступлений.
Вечером, когда я делаю обход, червяки страха превращаются в огромный жирный кокон, он щекочет мне грудь изнутри и хочется сунуть два пальца в рот, чтобы выбросить его наружу. Пробовал, не поможет.
Я поливаю этот костёр душистой водой обещания, что за время прогулки я во всех подробностях обдумаю свою историю и сяду за стол уже с ясными мыслями, но это обман, от которого, как и от душистой воды, остаются только едкий дым и кашель. Во время прогулки я думаю только о страхе, отчаянно пытаюсь его побороть, но он вместо этого перекидывается: сначала я боюсь Гаура, потом истории, а ещё позже — рукописи, которую я никогда не закончу. Вернувшись, я зажигаю светильник, слушаю, как звенит за окнами ночь, перечитываю написанное, и мне сразу становится грустно. Что-то уже написано, но этого так мало и я не слова не сказал о главном, о том, что меня по-настоящему беспокоит.
Нет, я не прав, про то, что меня беспокоит, я уже написал — меня беспокоит, что я никогда не окончу своей истории. А о том, что меня пугает, мне ещё предстоит поведать.
И сейчас я хочу повторить то, что два месяца назад написал в первой строке на первой странице моей кошмарной рукописи:
Мне И ВПРАВДУ страшно писать об этом.
Сорок пять лет моей жизни, пока я не стал Итеном Привратником, у меня было другое имя, другое занятие и другая судьба. Моё прежнее имя — Мавес Сакансит, сын Тепшама, чьи титулы я перечислять не стану. Напомню лишь, что он погиб за два месяца дом моего рождения, под Фуми-Сла, вместе со своим сыном от первой жены и сорокапятитысячной армией. Все его титулы отошли ко мне, а владения к моей матери — Танх-Бин.
Кем она была, откуда родом и какого происхождения, я так и не узнал.
После еды мёд прокисает, в нём копошатся склизкие червячки неуверенности. Я замечаю, что говорю с кем попало и по любому поводу, утешая себя тем, что подыскиваю первого читателя для моей рукописи. Ведь очень сложно сказать всю правд. В ней так много лишнего, что не хватает ни букв, ни слов, из её огромного тела нужно извлечь только сердцевину, самую яркую, самую лучшую — но где она? Что важно, а что нет?
Ближе к полудню я всё-таки добираюсь до письменного стола. Сижу и смотрю на уже написанные строчки, стараюсь пересказать историю хотя бы самому себе. До конца добираюсь редко, да я и не знаю, где у неё конец — возможно, она продолжается до сих пор. Очень и очень часто я спотыкаюсь где-нибудь на середине и начинаю спорить, оправдываться, высмеивать — одним делать что угодно, лишь бы сжиться, свыкнуться, застрять и не идти дальше. Одна и та же мысль, догадка, ситуация вращается и вращается, словно мельничный жернов. Иногда я не выдерживаю и записываю пару строчек — таких вот, как эти, например. А ещё чаще взбалтываю тростниковым пером и смотрю, как подсыхают чернила.
Ещё я жду, как и положено привратнику — чтобы кто-нибудь пришёл и я вскочил из-за этого несчастного стола, утешая себя клятвой, что, вернувшись, я запишу всё, абсолютно всё, до самой последней буковки, буду писать два дня и две ночи и даже не пойду на вечернюю трапезу… Утешаюсь, и всё идёт по-прежнему.
Некоторые городские ребята очень хорошие — тот же Ларант (тут Ларант не смог сдержать улыбки). Я очень к нему привязан, должно быть, потому, что он моя полная противоположность. Парень сбежал из Кебонроса, так и не доучившись. Интересно, приходило ли ему на ум, некоторые сбегают в Кебенрос, как я?
Конечно, сбежавших из Кебонроса всегда будет больше. А значить, таких, как Ларант, будет больше, чем таких, как я. По-моему, это хорошо и справедливо.
Иногда я начинаю подумывать, что Ларант под мою диктовку записал бы её куда быстрее. Представляю, как я ложусь на кровать, смотрю в недавно покрашенный потолок (иногда я начинаю обвинять в своих неудачах окно — дескать, оно меня отвлекает) и… разумеется, ударяюсь в межзвёздные дебри и теоретическую теологию, а Ларант из-за стола отчаянно мне возражает. Я буду пытаться доказать ему, что мироздание подобно зелёной змее фан-тьёт, у которой нет самцов и здравого смысла, и чьи крохотные яички размером с жабьи икринки иногда собираются по весне на нашем пруду в узоры, подобные неведомым созвездиям — и всё равно умолчу о главном. Днём мой страх кажется слишком давним, чтобы его бояться, ночью — слишком большим, чтобы о нём говорить.
Позавчера я разобрался со всем этим — Ларант станет моим первым читателем…
— Ну, ведь так и вышло.
— Тише!
… и даст мне совет, что делать дальше. Молодой умы порой бывают на удивление чуткими. Однажды я видел в храме девочку (было ей лет одиннадцать) которая…
Какой кошмар! Сейчас перечитываю написанное неделю назад и, хоть лейте мне в уши расплавленный свинец, не могу, не могу вспомнить, что я хотел рассказать про эту девочку. Всё забыл, всё, всё позабывал. В дальнейшем постараюсь не делать ненужных отступлений.
Вечером, когда я делаю обход, червяки страха превращаются в огромный жирный кокон, он щекочет мне грудь изнутри и хочется сунуть два пальца в рот, чтобы выбросить его наружу. Пробовал, не поможет.
Я поливаю этот костёр душистой водой обещания, что за время прогулки я во всех подробностях обдумаю свою историю и сяду за стол уже с ясными мыслями, но это обман, от которого, как и от душистой воды, остаются только едкий дым и кашель. Во время прогулки я думаю только о страхе, отчаянно пытаюсь его побороть, но он вместо этого перекидывается: сначала я боюсь Гаура, потом истории, а ещё позже — рукописи, которую я никогда не закончу. Вернувшись, я зажигаю светильник, слушаю, как звенит за окнами ночь, перечитываю написанное, и мне сразу становится грустно. Что-то уже написано, но этого так мало и я не слова не сказал о главном, о том, что меня по-настоящему беспокоит.
Нет, я не прав, про то, что меня беспокоит, я уже написал — меня беспокоит, что я никогда не окончу своей истории. А о том, что меня пугает, мне ещё предстоит поведать.
И сейчас я хочу повторить то, что два месяца назад написал в первой строке на первой странице моей кошмарной рукописи:
Мне И ВПРАВДУ страшно писать об этом.
Сорок пять лет моей жизни, пока я не стал Итеном Привратником, у меня было другое имя, другое занятие и другая судьба. Моё прежнее имя — Мавес Сакансит, сын Тепшама, чьи титулы я перечислять не стану. Напомню лишь, что он погиб за два месяца дом моего рождения, под Фуми-Сла, вместе со своим сыном от первой жены и сорокапятитысячной армией. Все его титулы отошли ко мне, а владения к моей матери — Танх-Бин.
Кем она была, откуда родом и какого происхождения, я так и не узнал.
Страница 57 из 93
