Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8164
Одна из знатных пленниц, захваченная в каком-то из поместий вокруг Фимипрей-Тай, она как-то смогла очаровать отца, стать его женой — и отбыть на родину «осматривать владения» за два дня до того, как сомкнулась кольцо окружения. Я помню, что извещение о гибели и распоряжение Первого Нотариуса о передаче собственности прибыло в Меркун одновременно с нами. Мы только въезжала в ворота, а нас уже поджидал посланник на вороном коне, усталый, но спокойный, как бывает покоен человек, всю жизнь игравший чужой собственностью. Там же, на песчаном дворике возле конюшни, он зачитал нам извещение и попросил заверить, что и было сделано. Упала стальная решётка, закончилась прошлая жизнь. Потом мать…
Что за чушь я несу? Как я могу всё это помнить: возвращение матери, вороного коня, влажно-чёрного, словно кожа сандалий Ларанта, безлико-подобострастное лицо посланника и его волосы, скрученные в пучок?— ведь я тогда ещё не родился! Должно быть, она просто мне всё это рассказывала, ведь она умела рассказывать: яркие, разноцветные клубы бесконечных историй, помню, плыли и завивались, переливаясь на изгибах самоцветами, по вечером, в медово-жёлтом сиянии жаровни. А могло быть и так, что она смогла мне всё это даже показать — вспомнив её, убеждаешься, что она была способна и не на такое.
Выглядела Танх-Бин (едва ли это настоящее имя) как обычная уроженка архипелага, говорила гладко, с полузаметным акцентом, носила лёгкие платья с просторной юбкой — и всё же что-то было не так. Её почерк — а я видел её записи — эти странные палочки с кучеряшками, в которых едва угадывался беджайский алфавит, её странные книги на связках пальмовых листьев, а то и на бамбуковых дощечках (одну такую привезли к нам на трёх телегах) — наконец, её пристрастие к старинным языкам, которым она обучила и меня (даже теперь я, если напрягусь, вспомню некоторые слова). И ещё мои вспоминания о тех местах, в которых мы с ней бывали.
Много позже, пока я окончательно не махнул рукой на её загадку, не раз приходила мысль, что она — из того самого рода Такквонгуров, который под разными именами знают, должно быть, даже в самых отдалённых местах. Правда, Такквонгуры северяне, бледные, стройные, с прямыми чёрными волосами — но кто мешал одному из них вступить в брак с одной из наших женщин? Возможно…
Нет, этого не может быть.
Возвращаюсь к рукописи на вторую неделю, сжав своё сердце в кулак и стараясь писать как можно кратче и быстрее. Возможно, именно мои подозрения насчёт Такквонгуров не дают мне завести детей и продлить свой род. Я боялся увидеть эту бледную кожу, эти прямые чёрные волосы и эти вопрошающие глаза, карие или голубые. Любовь — была, и до, и после этого, много женщин, и простых, и самых знатных: но детей никогда. А ещё — не раз и не два я ловил себя на том, что выискиваю в толпе людей, хоть чем-то напоминающих Такквонгуров. Были подозрения, что за четырнадцать с половиной пропавших лет я всё-таки успел сделал кому-нибудь ребёнка — ведь мальчик, как и девочка, способен быть мужчиной и в двенадцать-тринадцать лет. А, возможно, у меня был младший брат и сестра.
Но даже если я — последний в своём роду, то, чем занималась Танх-Бин, не исчезло вместе с её смертью. У неё наверняка были наставники, а у наставников — другие ученики и ученицы, возможно, даже более способные, чем она.
— Две страницы исчёрканы, — сказал Ларант, — ничего не разобрать. Что-то про какой-то остров, дом…
— Читай дальше, — Учжанмас махнула рукой, — если про остров — всё и так ясно.
— А мне не ясно!
— Это остров Мергун и город Сакансит. Весь остров уже полтораста лет принадлежит Саканситам, как и…
Отец Учжанмас был городским архивариусом.
— Стой, стой, подожди, кто такие Саканситы я и без тебя знаю. Лучше скажи — ты сама в это-то веришь. Что Мавес Сакансит последний три года сторожил наш Симунчана?
— Почему нет.
— Подожди-подожди. Ты веришь этому сбрендившему старику…
Учжанмас положила левую ладонь на грудь, словно судья, призывающий к тишине на собрании.
— Во избежание дальнейших прений и противоречий — Ларант, читай дальше.
… мне сказали позже. Сам я не в силах ничего вспомнить из того времени. Воспоминания сами приходят ко мне, иногда старые, а иногда новые, и чем больше новых, тем больше я запутываюсь. Например, сегодня вспомнились какие-то высокие стеклянные трубки с кипящей жидкостью и смуглая девочка лет четырнадцати, одетая на манер мальчика — в изумрудных парчовых шароварах и с открытой грудью. Стоит внизу и смотрит с восхищением.
Чашка с мутной жидкостью. Ещё один сон.
В тот год, когда я оказался в Веленге, мне должно было исполниться пятнадцать. Тогда же первое осмысленное воспоминание — деревянная скамья в экипаже, роскошная, резная, из душистого дерева. За окном мелькали деревья, и их пёстрые тени бежали по скамейке, словно волшебное покрывало.
Что за чушь я несу? Как я могу всё это помнить: возвращение матери, вороного коня, влажно-чёрного, словно кожа сандалий Ларанта, безлико-подобострастное лицо посланника и его волосы, скрученные в пучок?— ведь я тогда ещё не родился! Должно быть, она просто мне всё это рассказывала, ведь она умела рассказывать: яркие, разноцветные клубы бесконечных историй, помню, плыли и завивались, переливаясь на изгибах самоцветами, по вечером, в медово-жёлтом сиянии жаровни. А могло быть и так, что она смогла мне всё это даже показать — вспомнив её, убеждаешься, что она была способна и не на такое.
Выглядела Танх-Бин (едва ли это настоящее имя) как обычная уроженка архипелага, говорила гладко, с полузаметным акцентом, носила лёгкие платья с просторной юбкой — и всё же что-то было не так. Её почерк — а я видел её записи — эти странные палочки с кучеряшками, в которых едва угадывался беджайский алфавит, её странные книги на связках пальмовых листьев, а то и на бамбуковых дощечках (одну такую привезли к нам на трёх телегах) — наконец, её пристрастие к старинным языкам, которым она обучила и меня (даже теперь я, если напрягусь, вспомню некоторые слова). И ещё мои вспоминания о тех местах, в которых мы с ней бывали.
Много позже, пока я окончательно не махнул рукой на её загадку, не раз приходила мысль, что она — из того самого рода Такквонгуров, который под разными именами знают, должно быть, даже в самых отдалённых местах. Правда, Такквонгуры северяне, бледные, стройные, с прямыми чёрными волосами — но кто мешал одному из них вступить в брак с одной из наших женщин? Возможно…
Нет, этого не может быть.
Возвращаюсь к рукописи на вторую неделю, сжав своё сердце в кулак и стараясь писать как можно кратче и быстрее. Возможно, именно мои подозрения насчёт Такквонгуров не дают мне завести детей и продлить свой род. Я боялся увидеть эту бледную кожу, эти прямые чёрные волосы и эти вопрошающие глаза, карие или голубые. Любовь — была, и до, и после этого, много женщин, и простых, и самых знатных: но детей никогда. А ещё — не раз и не два я ловил себя на том, что выискиваю в толпе людей, хоть чем-то напоминающих Такквонгуров. Были подозрения, что за четырнадцать с половиной пропавших лет я всё-таки успел сделал кому-нибудь ребёнка — ведь мальчик, как и девочка, способен быть мужчиной и в двенадцать-тринадцать лет. А, возможно, у меня был младший брат и сестра.
Но даже если я — последний в своём роду, то, чем занималась Танх-Бин, не исчезло вместе с её смертью. У неё наверняка были наставники, а у наставников — другие ученики и ученицы, возможно, даже более способные, чем она.
— Две страницы исчёрканы, — сказал Ларант, — ничего не разобрать. Что-то про какой-то остров, дом…
— Читай дальше, — Учжанмас махнула рукой, — если про остров — всё и так ясно.
— А мне не ясно!
— Это остров Мергун и город Сакансит. Весь остров уже полтораста лет принадлежит Саканситам, как и…
Отец Учжанмас был городским архивариусом.
— Стой, стой, подожди, кто такие Саканситы я и без тебя знаю. Лучше скажи — ты сама в это-то веришь. Что Мавес Сакансит последний три года сторожил наш Симунчана?
— Почему нет.
— Подожди-подожди. Ты веришь этому сбрендившему старику…
Учжанмас положила левую ладонь на грудь, словно судья, призывающий к тишине на собрании.
— Во избежание дальнейших прений и противоречий — Ларант, читай дальше.
… мне сказали позже. Сам я не в силах ничего вспомнить из того времени. Воспоминания сами приходят ко мне, иногда старые, а иногда новые, и чем больше новых, тем больше я запутываюсь. Например, сегодня вспомнились какие-то высокие стеклянные трубки с кипящей жидкостью и смуглая девочка лет четырнадцати, одетая на манер мальчика — в изумрудных парчовых шароварах и с открытой грудью. Стоит внизу и смотрит с восхищением.
Чашка с мутной жидкостью. Ещё один сон.
В тот год, когда я оказался в Веленге, мне должно было исполниться пятнадцать. Тогда же первое осмысленное воспоминание — деревянная скамья в экипаже, роскошная, резная, из душистого дерева. За окном мелькали деревья, и их пёстрые тени бежали по скамейке, словно волшебное покрывало.
Страница 58 из 93
