Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8165
— Веленга — это ещё один их дворец, — пояснила Учжанмас, — в горах Болпур.
Веленга отошла к родственникам со стороны отца, Танх-Бин там ненавидели. Я тоже её ненавидел. Что я испытывал к ней до этого — не помню. Меня поселили в большой комнате на втором этаже, попросили забыть всё, что было в Мергуне, и приставили учителей. Из теологии я помнил только про Книгу Луалинг, которую даже не читал, но невеждой я не был: уже тогда знал три языка… точнее, четыре. Где говорят на четвёртом, я так и не выяснил, но мой учитель, выслушав пару сбивчивых фраз, порекомендовал мне его забыть.
Я подчинился — все знания, которые были непонятны, уходили от меня, как масло в воронку.
Большая гранёная чаша, формой напоминающая распиленный надвое алмаз с выдолбленной с сердцевиной. Мутная вода (пальмовая водка? канху?), в ней копошатся головастики.
В Веленге мне нравилось. Я вставал ещё до восхода солнца и часами смотрел на матово-синий бархат неба, пока на востоке не выцветали звёзды, и ослепительно-рыжая полоса не разливалась над чёрными силуэтами гор, словно вырезанными из…
Та же смуглая девочка. В ушах рубиновые серьги, на обнажённой груди бусы из каких-то невиданных рубинов кораллового оттенка, обточенных для идеальных шариков. Держит меня за руку — я млею.
— Ротбум Трон-буа хлун?
— Шка-хао, — отвечаю я.
Я был в неё влюблён? Наверное.
Анхе сказала мне тогда, что для шестнадцатилетнего я выгляжу довольно опытным. Тогда я не удержался и отвесил ей оплеуху — откуда ей знать, моей первой и единственной, как ведут себя в постели шестнадцатилетние? А встретил бы сейчас (ей уже пятьдесят восемь бы стукнуло, надо же) врезал ещё раз. Так может. Кто-то уже был у меня до того, как я освободился? Был???
Перестать записывать сны. Всё равно без толку.
— Мальчик оправится, — часто говаривал Самронг (я приходился ему внучатым племянником. После смерти Танх-Бин ему отошло всё имущество, — Она с ним ничего такого не сделала. Будет здоровый крепкий паренёк, весь в отца. Правда?
Я соглашался.
Мы с матерью подъезжаем к воротам. Там заперто. Ворота выкрашены зелёной краской.
Похоже, я растормошил воспоминания. Теперь каждую ночь они подкидывают мне что-то новое.
Кажется, я понял, чем мне нравится Ларант и почему чем больше я пишу, тем больше уверен, что он поймёт и поверит…
— А ты понял и поверил?
Ответа не было.
Просто он очень похож на меня в таком же возрасте. Несчастный мальчик, пришибленным обломками непосильного знания. С самого начала дали понять, что есть в мире вещи, которые тебе не понять никогда. Жаль мне его.
В недавно отстроенный храм ходили у нас каждый день, а его мит-галаншан (имя забыл) нередко заходил к нам поужинать. Вопрос по большей части шёл о магии и борьбе с ней.
— Магия с религией не сходятся никак, — часто повторял он, — И те и те оперируют с Тайным. Религия — это ступени, которые позволяют нам взойти на самый верх. Магия — рогулька, чтобы таскать чужое мясо из костра. Для этого не надо быть ни добрым, ни смелым, ни хотя бы сознающим свои поступки. Магия — оружие бесчестных. Религия идёт из души, магия — из личной выгоды. Религия подчиняет, магия приучает к привилегиям.
— Одно слово, бред, — подытоживал Самронг, разливая в чашки очередную порцию канху.
— После того, что вы рассказали про жену вашего племянника, я в этом не так уверен.
Что у меня было с собой, я не помню. Какой-то мешочек. Однажды я принялся рыться в нём и нашёл деревянную миску с ромбом на дне. Мит-галаншан, когда увидел, чуть меня не убил. Долго вымачивал в чесноке, потом хотел сжечь, но Самронг запретил.
— Может пригодится, — только и сказал он. Миску он положил в большую шкатулку, окованную железом, и запер на два замка.
Спустя месяц случилось…
Странное дело! Я хотел написать только об одном дне, потому что думал, что именно он и перевернул всю мою жизнь и только теперь, так медленно подбираясь к нему, понимаю, как много всего было в то лето и как это наивно — удивляться.
Случилось так, что той ночью я не мог уснуть. Лежал в кровать и пытался понять, что мне мешает, только ничего не выходило. А потом (наверное, за полночь) понял: в небе звенело.
Звенело, как звенит летом в траве, только суше и отточенней, словно кто-то мучил крохотную трещотку. И было ясно, что это в небе. Я выбрался к окну и там увидел зарево.
Это было как при пожаре, только зелёное. Над ближним холмом, дрожало и прыгало, мигало и расплывалась, озаряя вжавшийся в долину городок. Я не знал, что это такое, но понимал, что никто, кроме меня, этого сияния не видит. Ещё помню сны, которые душили меня всю ночь: какая-то кровать, красное покрывало и белые подушки, светильник на бронзовых цепочках и ветер реки, а потом огромная деревня, которая горит с трёх сторон и люди с дубинами, которые не дают людям сбежать и загоняют обратно в огонь.
Веленга отошла к родственникам со стороны отца, Танх-Бин там ненавидели. Я тоже её ненавидел. Что я испытывал к ней до этого — не помню. Меня поселили в большой комнате на втором этаже, попросили забыть всё, что было в Мергуне, и приставили учителей. Из теологии я помнил только про Книгу Луалинг, которую даже не читал, но невеждой я не был: уже тогда знал три языка… точнее, четыре. Где говорят на четвёртом, я так и не выяснил, но мой учитель, выслушав пару сбивчивых фраз, порекомендовал мне его забыть.
Я подчинился — все знания, которые были непонятны, уходили от меня, как масло в воронку.
Большая гранёная чаша, формой напоминающая распиленный надвое алмаз с выдолбленной с сердцевиной. Мутная вода (пальмовая водка? канху?), в ней копошатся головастики.
В Веленге мне нравилось. Я вставал ещё до восхода солнца и часами смотрел на матово-синий бархат неба, пока на востоке не выцветали звёзды, и ослепительно-рыжая полоса не разливалась над чёрными силуэтами гор, словно вырезанными из…
Та же смуглая девочка. В ушах рубиновые серьги, на обнажённой груди бусы из каких-то невиданных рубинов кораллового оттенка, обточенных для идеальных шариков. Держит меня за руку — я млею.
— Ротбум Трон-буа хлун?
— Шка-хао, — отвечаю я.
Я был в неё влюблён? Наверное.
Анхе сказала мне тогда, что для шестнадцатилетнего я выгляжу довольно опытным. Тогда я не удержался и отвесил ей оплеуху — откуда ей знать, моей первой и единственной, как ведут себя в постели шестнадцатилетние? А встретил бы сейчас (ей уже пятьдесят восемь бы стукнуло, надо же) врезал ещё раз. Так может. Кто-то уже был у меня до того, как я освободился? Был???
Перестать записывать сны. Всё равно без толку.
— Мальчик оправится, — часто говаривал Самронг (я приходился ему внучатым племянником. После смерти Танх-Бин ему отошло всё имущество, — Она с ним ничего такого не сделала. Будет здоровый крепкий паренёк, весь в отца. Правда?
Я соглашался.
Мы с матерью подъезжаем к воротам. Там заперто. Ворота выкрашены зелёной краской.
Похоже, я растормошил воспоминания. Теперь каждую ночь они подкидывают мне что-то новое.
Кажется, я понял, чем мне нравится Ларант и почему чем больше я пишу, тем больше уверен, что он поймёт и поверит…
— А ты понял и поверил?
Ответа не было.
Просто он очень похож на меня в таком же возрасте. Несчастный мальчик, пришибленным обломками непосильного знания. С самого начала дали понять, что есть в мире вещи, которые тебе не понять никогда. Жаль мне его.
В недавно отстроенный храм ходили у нас каждый день, а его мит-галаншан (имя забыл) нередко заходил к нам поужинать. Вопрос по большей части шёл о магии и борьбе с ней.
— Магия с религией не сходятся никак, — часто повторял он, — И те и те оперируют с Тайным. Религия — это ступени, которые позволяют нам взойти на самый верх. Магия — рогулька, чтобы таскать чужое мясо из костра. Для этого не надо быть ни добрым, ни смелым, ни хотя бы сознающим свои поступки. Магия — оружие бесчестных. Религия идёт из души, магия — из личной выгоды. Религия подчиняет, магия приучает к привилегиям.
— Одно слово, бред, — подытоживал Самронг, разливая в чашки очередную порцию канху.
— После того, что вы рассказали про жену вашего племянника, я в этом не так уверен.
Что у меня было с собой, я не помню. Какой-то мешочек. Однажды я принялся рыться в нём и нашёл деревянную миску с ромбом на дне. Мит-галаншан, когда увидел, чуть меня не убил. Долго вымачивал в чесноке, потом хотел сжечь, но Самронг запретил.
— Может пригодится, — только и сказал он. Миску он положил в большую шкатулку, окованную железом, и запер на два замка.
Спустя месяц случилось…
Странное дело! Я хотел написать только об одном дне, потому что думал, что именно он и перевернул всю мою жизнь и только теперь, так медленно подбираясь к нему, понимаю, как много всего было в то лето и как это наивно — удивляться.
Случилось так, что той ночью я не мог уснуть. Лежал в кровать и пытался понять, что мне мешает, только ничего не выходило. А потом (наверное, за полночь) понял: в небе звенело.
Звенело, как звенит летом в траве, только суше и отточенней, словно кто-то мучил крохотную трещотку. И было ясно, что это в небе. Я выбрался к окну и там увидел зарево.
Это было как при пожаре, только зелёное. Над ближним холмом, дрожало и прыгало, мигало и расплывалась, озаряя вжавшийся в долину городок. Я не знал, что это такое, но понимал, что никто, кроме меня, этого сияния не видит. Ещё помню сны, которые душили меня всю ночь: какая-то кровать, красное покрывало и белые подушки, светильник на бронзовых цепочках и ветер реки, а потом огромная деревня, которая горит с трёх сторон и люди с дубинами, которые не дают людям сбежать и загоняют обратно в огонь.
Страница 59 из 93
