Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8168
Как дядя вчера вечером, только там были чёрные пятна, похожие на глазницы слепца, а здесь живые, блестящие, любопытные — ВЕЧНЫЕ.
— Ты знаешь, что это?— он держал шапочку так, чтобы я видел чёрный верх и серебро окаёмки.
— Затмение, — ответил я. Почему? Потому что это и вправду было затмение.
Он рассмеялся, потом внезапно закрутил её вокруг пальца. На каждом круге солнце вспыхивала на серебряном обруче, словно подмигивая мне из голубой бездны неба.
— Я могу тебе верить, — сказал он, — хотя даже не знаю твоего имени. Ты честный паренёк и ни от кого ничего не требуешь — качество, весьма редкое в наше время. Только с такими мне есть, чем поде… ой-ой-ой-ой!
Шапочка сорвалась с пальца, взвилась в небо, прочертила в полуденной бирюзе роскошную дугу и крохотной чёрной птичкой зашелестела где-то в ложбине.
— Ты видел?— удручённо воззрился он на меня, — Улетела, упала моя любимая шапочка. И ведь теперь не найдёшь. Так, что ли?
В записанном виде это напоминает обиженного ребёнка. Там — было искренне, с чем-то бездонным между словами.
— Почему нет? Найдётся…
— Конечно найдётся, — согласился он, — Ведь ничто не пропадает. Всё хорошее рано или поздно находится, как бы мы не привыкли к тому, что его нет совсем…
Он перегнулся через луку и посмотрел вниз. Потом наверх — солнце уже зашло за гору.
— Знаешь, я бы поискал сам, но у меня дела. Найдёшь и принесёшь, мне, хорошо? Там, внизу, заброшенный домик смотрителя — вот туда занесёшь, я буду ждать. И постарайся успеть до вечера, пока местная живность на охоту не вышла.
Я кивнул. Если бы он просил меня прямо здесь сделать стойку на руках, а потом через голову, я тоже бы согласился. Потому что не могло здесь быть ни доводов не возражений; было только что-то, что связало наши нити в один узел или, вернее, в одну тугую косу.
Он ускакал, и я начал спускаться. По дороге проведал хижину — это оказалась угрюмая халупа почти без крыши с толстенными стенами, непонятно зачем сложенными из местного камня. А когда миновал хижину, впервые задумался, с кем это я только что говорил, и сразу понял — с Маленьким Всадником.
Писалось всю ночь напролёт — и это только предыдущий кусочек. Сколько же ночей потребуется, чтобы записать всё? И сколько ещё ночей мне осталось?
Условимся — я не буду писать здесь о своём здоровье, снах, делах, и теперешнем самочувствии. Только то, как я помню и понимаю события тех лет. Зачем?
Чтобы вспомнить. И понять.
Конечно, то, где я нахожусь, — это не аскеза и я не отшельник. Весёлое, людное место, куда просто хорошо уйти на покой, сбросив наследничкам все свои тревоги и обязанности. Хотя уйти в пещеру мне, с моими мягкими пальцами и любовью к душистым подушкам… Я буду день напролёт рубить дрова, таскать воду, трястись перед жалким очагом, неправильно коптить рыбу, гонять змей. Весь мой день будет рассыпаться на тысячу мелких дел, колких и неприятных, как алмазная пыль, я буду вечно и бессмысленно занят, в голове будут тесниться липкие мечты об отдыхе — ах, как туда тянет. Ведь именно там под наиблаговиднейшим предлогом я смогу исполнить самое потайное желание — больше не писать эту рукопись.
Я не боялся заблудиться. Заросли были густые, но не совсем уж и бурелом — здесь бывали смотрители, сюда наведывались охотники… и не раз приезжал Маленький Всадник — достаточный, чтобы местная живность уяснила себе его волю. Кроме того, что-то подсказывало мне: за то время, пока я жил с матерью, я подвергался ничуть не меньшей опасности.
Поиск был долгий и бестолковый. Долина оказалась куда больше, а ориентиры куда-то пропали. Первое воспоминание — споткнулся и качусь вниз по откосу, ветки хлещут по лицу и корни так и норовят поддеть под рёбра. Спас белый валун, похожий на громадную коленную чашечку.
Внизу, под горкой, булькала крошечная нитка ручейка. Он пересох так, что не смог бы нести не то, что шапочку — дохлая лягушка стала бы для него настоящим подводным рифом.
Я посмотрел на воду, потом вскарабкался на валун и сел, скрестив ноги. Зачем? Уже не помню. Помню, что я там делал на самом деле — смотрел в воду.
Вода текла и текла, вымывая из моей головы застоявшиеся мысли, а откуда-то из глубины выползали мысли другие. Здесь стоял вечный сырой полумрак, но уже и ближе к вершинам тени начинали удлинятся а небо всё больше становилось красноватым. Интересно, вернулись ли наши с горы, и сильно ли беспокоятся? И не положено ли мне сейчас вернутся, тем более, что скоро уже ночь. В горах не как в речных долинах — ночь наваливается сразу, покрывая землю сизо-чёрным покрывалом.
Я уже встал, соскочил с камня, примеривался, как будет удобней карабкаться — и тут огромная, сокрушающее Понимание врезалось в мою дурную голову. Тогда я не знал, с чем его сравнить, теперь знаю. Точно такое было два года назад, когда я понял, что только сюда я могу уйти от воспоминаний, опутавших меня липким удушливым коконом.
— Ты знаешь, что это?— он держал шапочку так, чтобы я видел чёрный верх и серебро окаёмки.
— Затмение, — ответил я. Почему? Потому что это и вправду было затмение.
Он рассмеялся, потом внезапно закрутил её вокруг пальца. На каждом круге солнце вспыхивала на серебряном обруче, словно подмигивая мне из голубой бездны неба.
— Я могу тебе верить, — сказал он, — хотя даже не знаю твоего имени. Ты честный паренёк и ни от кого ничего не требуешь — качество, весьма редкое в наше время. Только с такими мне есть, чем поде… ой-ой-ой-ой!
Шапочка сорвалась с пальца, взвилась в небо, прочертила в полуденной бирюзе роскошную дугу и крохотной чёрной птичкой зашелестела где-то в ложбине.
— Ты видел?— удручённо воззрился он на меня, — Улетела, упала моя любимая шапочка. И ведь теперь не найдёшь. Так, что ли?
В записанном виде это напоминает обиженного ребёнка. Там — было искренне, с чем-то бездонным между словами.
— Почему нет? Найдётся…
— Конечно найдётся, — согласился он, — Ведь ничто не пропадает. Всё хорошее рано или поздно находится, как бы мы не привыкли к тому, что его нет совсем…
Он перегнулся через луку и посмотрел вниз. Потом наверх — солнце уже зашло за гору.
— Знаешь, я бы поискал сам, но у меня дела. Найдёшь и принесёшь, мне, хорошо? Там, внизу, заброшенный домик смотрителя — вот туда занесёшь, я буду ждать. И постарайся успеть до вечера, пока местная живность на охоту не вышла.
Я кивнул. Если бы он просил меня прямо здесь сделать стойку на руках, а потом через голову, я тоже бы согласился. Потому что не могло здесь быть ни доводов не возражений; было только что-то, что связало наши нити в один узел или, вернее, в одну тугую косу.
Он ускакал, и я начал спускаться. По дороге проведал хижину — это оказалась угрюмая халупа почти без крыши с толстенными стенами, непонятно зачем сложенными из местного камня. А когда миновал хижину, впервые задумался, с кем это я только что говорил, и сразу понял — с Маленьким Всадником.
Писалось всю ночь напролёт — и это только предыдущий кусочек. Сколько же ночей потребуется, чтобы записать всё? И сколько ещё ночей мне осталось?
Условимся — я не буду писать здесь о своём здоровье, снах, делах, и теперешнем самочувствии. Только то, как я помню и понимаю события тех лет. Зачем?
Чтобы вспомнить. И понять.
Конечно, то, где я нахожусь, — это не аскеза и я не отшельник. Весёлое, людное место, куда просто хорошо уйти на покой, сбросив наследничкам все свои тревоги и обязанности. Хотя уйти в пещеру мне, с моими мягкими пальцами и любовью к душистым подушкам… Я буду день напролёт рубить дрова, таскать воду, трястись перед жалким очагом, неправильно коптить рыбу, гонять змей. Весь мой день будет рассыпаться на тысячу мелких дел, колких и неприятных, как алмазная пыль, я буду вечно и бессмысленно занят, в голове будут тесниться липкие мечты об отдыхе — ах, как туда тянет. Ведь именно там под наиблаговиднейшим предлогом я смогу исполнить самое потайное желание — больше не писать эту рукопись.
Я не боялся заблудиться. Заросли были густые, но не совсем уж и бурелом — здесь бывали смотрители, сюда наведывались охотники… и не раз приезжал Маленький Всадник — достаточный, чтобы местная живность уяснила себе его волю. Кроме того, что-то подсказывало мне: за то время, пока я жил с матерью, я подвергался ничуть не меньшей опасности.
Поиск был долгий и бестолковый. Долина оказалась куда больше, а ориентиры куда-то пропали. Первое воспоминание — споткнулся и качусь вниз по откосу, ветки хлещут по лицу и корни так и норовят поддеть под рёбра. Спас белый валун, похожий на громадную коленную чашечку.
Внизу, под горкой, булькала крошечная нитка ручейка. Он пересох так, что не смог бы нести не то, что шапочку — дохлая лягушка стала бы для него настоящим подводным рифом.
Я посмотрел на воду, потом вскарабкался на валун и сел, скрестив ноги. Зачем? Уже не помню. Помню, что я там делал на самом деле — смотрел в воду.
Вода текла и текла, вымывая из моей головы застоявшиеся мысли, а откуда-то из глубины выползали мысли другие. Здесь стоял вечный сырой полумрак, но уже и ближе к вершинам тени начинали удлинятся а небо всё больше становилось красноватым. Интересно, вернулись ли наши с горы, и сильно ли беспокоятся? И не положено ли мне сейчас вернутся, тем более, что скоро уже ночь. В горах не как в речных долинах — ночь наваливается сразу, покрывая землю сизо-чёрным покрывалом.
Я уже встал, соскочил с камня, примеривался, как будет удобней карабкаться — и тут огромная, сокрушающее Понимание врезалось в мою дурную голову. Тогда я не знал, с чем его сравнить, теперь знаю. Точно такое было два года назад, когда я понял, что только сюда я могу уйти от воспоминаний, опутавших меня липким удушливым коконом.
Страница 62 из 93
