Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8181
Так затягивалась вокруг неё шёлковая петля обычаев. Бессильная что-то изменить, Адзаруни проводила все свои дни в святилище, отрабатывая удары и комбинации. Её отец предпочитал жить внизу, в деревне, напротив постоялого двора, чтобы не портить одиночество Тануки своим зажиточным домом и каждое утро подниматься по ста тридцати ступеням к крытому алтарю. Рядом стояла небольшая ухоженная хижинка; в ней можно было отварить риса или переждать полуденную жару. В этой хижине она отсыпалась по ночам или пряталась от редких паломников.
Однажды Като решил навестить свою будущую жену. Пока в замке шли приготовления к свадьбе, он отправился к алтарю Тануки.
Но Адзаруни увидела его раньше. Возле алтаря росла большая красная сосна и она обожала забираться на неё и разглядывать окрестности: в хорошую погоду можно было разглядеть стены замка и даже лодки на пристани. Дорога в деревню была видна оттуда как на ладони, и одинокий всадник на хорошей лошади сразу бросился в глаза. Даже сейчас, в сумерках, можно было разглядеть нашитый на груди герб.
— Там мой жених, — сообщила она отцу, — Но мы будем разговаривать утром. Я очень устала.
Пот действительно пропитал её одежду так, что она облегала тело, как кожура печёное яблоко.
Когда Като приехал, в деревне уже зажгли фонари. Поговорив с отцом невесты, он устроился на постоялом дворе.
В час, когда полночь затопила и небо, и землю, Адзаруни выбралась из придорожных кустов с верёвкой в одной руке и ножом в другой. Перебравшись через стену, она прокралась на второй этаж и бесшумно распорола бумажную дверь комнаты, где спал Като.
Она не собиралась его убивать или даже ранить. Просто переубедить и показать пантомимой, чем может закончится их первая брачная ночь.
Словно кошка, прыгнула она в комнату — и замерла, ничего не понимая. Комната была пуста. Только ветер колыхал холодные белые занавески.
Дорога назад, к алтарю словно завязывалась в узел под ногами; первый раз в жизни её светлая лента казалась сужой и незнакомой.
На поляне её ожидало ещё одно чудо: в хижине горела жаровня. Отсюда, из темноты, она казалось жерлом вулкана, подсвеченным алой магмой за несколько мгновений до извержения.
«Тануки пришёл, — решила она, — и утащил Като. А теперь и меня.»
За все шестнадцать лет жизни возле алтаря она видела Тануки только во сне, но по случаю таких бед он мог явиться и во плоти.
Она взмахнула несколько раз ножом — и ворвалась, в домик, крича и замахиваясь, словно мясник на огромную тушу. Споткнулась об жаровню, обожглась искрами и замерла, чувствуя себя очень глупо.
Вместо Тануки в хижине был Като; он закрывался руками и просил выслушать.
После долгих извинений выяснилось, что он влюблён в Кадзуко, чья изнеженность казалось ему редким предметом роскоши. Большую часть разговора он описывал достоинства своей избранницы и Адзаруни потребовалось немало усилий, чтобы узнать, что ему нужно.
Като просил её помочь устроить свидание в каком-нибудь уединённом месте, где можно говорить не через решётку и обнимать не только кисть руки. А ещё лучше — прожить несколько месяцев, пока в замке не смирятся с его выбором.
Адзаруни уступила им хижину.
Свидание состоялось спустя три дня, мрачной грозовой ночью, какие бывают после долгой и пыльной жары. Адзаруни стояла на пороге в старой бамбуковой шляпе, опущенной на глаза, и опиралась на длинный меч, принадлежавший когда-то её отцу. Со стороны она казалась точной копией бродячего ронина с гравюр той поры.
Меч нашёлся в хижине, когда она и Като приводили её в порядок. А вот короткого, для боя в комнате или в лесу, они не нашли; отец, должно быть, хранил его дома.
Лил дождь, пахнущий горьким осенним дымом. Адзаруни растворялась в его звуках. Вздохи и скрипы из домика ей не нравились, как не нравилось всё, созданное руками человека, и она вслушивалась в далёкие звуки, окаймлявшие ночь: шум взмыленного ручья, несущегося во весь опор по горному склону, перестук капель на сосновых лапах, траве и чешуе черепицы и тяжёлые, словно бочки, раскаты далёкого грома. Потом вплёлся ещё один звук: звонкие, регулярные шлепки ниже по склону. Сначала она думала, что это олень, а после, прислушавшись, поняла, что звук совсем человеческий: чьи-то деревянные сандалии стукали по каменной лестнице.
Дождь усилился, его струи лились с полей шляпы, словно серебряный занавес из воды. Сверкнула молния и она увидела незваного гостя: в таких же, как у неё, широкой шляпе и чёрной накидке, с бамбуковым посохом в одной руке и каким-то свитком в другой, перед ней стоял её отец.
Раскат грома проглотил начало его речи.
— … или плачь, а лучше плачь, чтобы потом по-настоящему радоваться. Ты добилась своего. Замок будет просить для тебя меч и веер самурая.
— Отец, что ты говоришь?— девушка нахмурила мокрые брови, — Разве женщине может быть пожалован воинский титул?
Однажды Като решил навестить свою будущую жену. Пока в замке шли приготовления к свадьбе, он отправился к алтарю Тануки.
Но Адзаруни увидела его раньше. Возле алтаря росла большая красная сосна и она обожала забираться на неё и разглядывать окрестности: в хорошую погоду можно было разглядеть стены замка и даже лодки на пристани. Дорога в деревню была видна оттуда как на ладони, и одинокий всадник на хорошей лошади сразу бросился в глаза. Даже сейчас, в сумерках, можно было разглядеть нашитый на груди герб.
— Там мой жених, — сообщила она отцу, — Но мы будем разговаривать утром. Я очень устала.
Пот действительно пропитал её одежду так, что она облегала тело, как кожура печёное яблоко.
Когда Като приехал, в деревне уже зажгли фонари. Поговорив с отцом невесты, он устроился на постоялом дворе.
В час, когда полночь затопила и небо, и землю, Адзаруни выбралась из придорожных кустов с верёвкой в одной руке и ножом в другой. Перебравшись через стену, она прокралась на второй этаж и бесшумно распорола бумажную дверь комнаты, где спал Като.
Она не собиралась его убивать или даже ранить. Просто переубедить и показать пантомимой, чем может закончится их первая брачная ночь.
Словно кошка, прыгнула она в комнату — и замерла, ничего не понимая. Комната была пуста. Только ветер колыхал холодные белые занавески.
Дорога назад, к алтарю словно завязывалась в узел под ногами; первый раз в жизни её светлая лента казалась сужой и незнакомой.
На поляне её ожидало ещё одно чудо: в хижине горела жаровня. Отсюда, из темноты, она казалось жерлом вулкана, подсвеченным алой магмой за несколько мгновений до извержения.
«Тануки пришёл, — решила она, — и утащил Като. А теперь и меня.»
За все шестнадцать лет жизни возле алтаря она видела Тануки только во сне, но по случаю таких бед он мог явиться и во плоти.
Она взмахнула несколько раз ножом — и ворвалась, в домик, крича и замахиваясь, словно мясник на огромную тушу. Споткнулась об жаровню, обожглась искрами и замерла, чувствуя себя очень глупо.
Вместо Тануки в хижине был Като; он закрывался руками и просил выслушать.
После долгих извинений выяснилось, что он влюблён в Кадзуко, чья изнеженность казалось ему редким предметом роскоши. Большую часть разговора он описывал достоинства своей избранницы и Адзаруни потребовалось немало усилий, чтобы узнать, что ему нужно.
Като просил её помочь устроить свидание в каком-нибудь уединённом месте, где можно говорить не через решётку и обнимать не только кисть руки. А ещё лучше — прожить несколько месяцев, пока в замке не смирятся с его выбором.
Адзаруни уступила им хижину.
Свидание состоялось спустя три дня, мрачной грозовой ночью, какие бывают после долгой и пыльной жары. Адзаруни стояла на пороге в старой бамбуковой шляпе, опущенной на глаза, и опиралась на длинный меч, принадлежавший когда-то её отцу. Со стороны она казалась точной копией бродячего ронина с гравюр той поры.
Меч нашёлся в хижине, когда она и Като приводили её в порядок. А вот короткого, для боя в комнате или в лесу, они не нашли; отец, должно быть, хранил его дома.
Лил дождь, пахнущий горьким осенним дымом. Адзаруни растворялась в его звуках. Вздохи и скрипы из домика ей не нравились, как не нравилось всё, созданное руками человека, и она вслушивалась в далёкие звуки, окаймлявшие ночь: шум взмыленного ручья, несущегося во весь опор по горному склону, перестук капель на сосновых лапах, траве и чешуе черепицы и тяжёлые, словно бочки, раскаты далёкого грома. Потом вплёлся ещё один звук: звонкие, регулярные шлепки ниже по склону. Сначала она думала, что это олень, а после, прислушавшись, поняла, что звук совсем человеческий: чьи-то деревянные сандалии стукали по каменной лестнице.
Дождь усилился, его струи лились с полей шляпы, словно серебряный занавес из воды. Сверкнула молния и она увидела незваного гостя: в таких же, как у неё, широкой шляпе и чёрной накидке, с бамбуковым посохом в одной руке и каким-то свитком в другой, перед ней стоял её отец.
Раскат грома проглотил начало его речи.
— … или плачь, а лучше плачь, чтобы потом по-настоящему радоваться. Ты добилась своего. Замок будет просить для тебя меч и веер самурая.
— Отец, что ты говоришь?— девушка нахмурила мокрые брови, — Разве женщине может быть пожалован воинский титул?
Страница 75 из 93
