Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Добавить в моё избранное
298 мин, 7 сек 18906
)
Чеззет, чеззет, чеззет — режет, режет, режет…
(И не забывай Анна, про небольшой аттракцион в подвале лечебницы… )
В этот раз Марфин вызвал ее, чтобы дать ей надежду, словно бросить кость собаке на цепи, бросить так, чтобы бедное животное скулило и тянулось к ней, не доставая самую малость.
— Если все будет продолжаться в том же духе, я думаю через полгода, максимум год, можно будет рассматривать вопрос о вашем выздоровлении.
(Так я тебе и поверила… Ты же, сраный выродок, ни за что не расстанешься со мной. Кто, как ни я, идеально подходит на роль подопытной крысы, на которой можно ставить свои гребаные эксперименты… )
— Спасибо доктор — Анна подняла голову, исподлобья осматривая своего лечащего врача. Марфин раскрыл лежащую перед ним на столе широкую медицинскую тетрадь.
— Однако вы понимаете, ваше окончательное выздоровление, повторяю окончательное (последнее слово доктор произнес по слогам, словно акцентируя внимание на возможности выбраться из этого дома ужаса), будет зависеть только от вас. Желание выздороветь, должно исходить от вас, моя дорогая.
Анна опустила взгляд. Звук дождя сбивал с толку, приглашал расслабиться, забыть о проблемах, окунуться в тихую теплую муть…
(Ну уж нет, только не это… )
— Я конечно готов оказать всяческое содействие. Милочка, вы можете рассчитывать на мою помощь. Думаю, мы справимся со всеми вашими проблемами. Должны справиться, черт подери!
Анна вздрогнула, услышав тихий скрип. Доктор Бо, смотрел на нее, машинально царапая кончиком скальпеля, прямоугольный кусок стекла, заменяющий столешницу.
— И поверьте, я сделаю все возможное и невозможное, чтобы навести порядок в вашей очаровательной головке.
В подтверждение своих слов, доктор Бо привстал, сжимая в руке старый, с пятнами ржавчины (так хорошо ей знакомый) скальпель. Она пыталась кричать, но судороги сжали грудь, рождая истерический визг.
— Ну, ну — укоризненно покачал головой Бо, — мы же договорились, что желание исцелиться, должно исходить исключительно от пациента.
(Я вылечу твою очаровательную головку детка, правда мне придется заглянуть в нее, не так ли? Как же еще можно точно и быстро поставить правильный диагноз?)
Анна попыталась оттолкнуться от стола, но с ужасом почувствовала, что не может пошевелить ни руками, ни ногами. Страх сковал тело, заставляя сжиматься внутренности. Дикий, первозданный страх — рудимент, оставшийся от далеких предков. Мир сжался до размеров горошины, до маленького отблеска хромированной поверхности скальпеля.
(Страх и смерть)
Серый осенний вечер, несущий забвение.
(Страх и осень)
Холодный дождь, оставляющий на окне серые полосы.
(Страх и ужасссс… )
Доктор наклонился над ней, всматриваясь в лицо, впитывая, всасывая ее страх. Аккуратно стриженая бородка. Сутулая фигура. Добрые глаза. Белый халат, пенсне и скальпель — костюм-тройка всякого уважающего себя доктора. Бурые пятна портили белизну халата (хотелось бы верить, что эти пятна, следы от пролитого кетчупа или малинового джема, но мы ведь знаем, мы-то знаем, что это за пятна, правда, детка?)
Анна почувствовала, что еще немного, и ее слабый разум откажется воспринимать окружающий мир. Реальность сдвинулась, пытаясь просочиться через сито угасающего сознания, чтобы стечь на дно глубокого колодца, и остаться там грязными лужами, отражающими остатки несчастной души. Забытой. Раздавленной.
(Чаззет, чиззет, чеззет… )
Крик родился слишком поздно. Поздно!
Первый разрез пришелся чуть ниже подбородка. Острое лезвие легко разрезало больничную пижаму. Сверху вниз. Полы пижамы разошлись, выпуская наружу упругие груди. Доктор удовлетворенно хмыкнул и взмахнул рукой. Багровая линия прошла от шеи, соединяя кровавым ручейком пупок и ложбинку между грудей.
— И мы вылечим тебя!
Доктор пританцовывал на месте, срывая с нее остатки одежды. Пропитавшиеся кровью лохмотья были отброшены прочь.
— Все для тебя, моя родная…
Еще разрез. Кровь хлынула густыми потоками, стекая по дрожащему комку плоти.
(Освобождение, осязание смерти)
— Окончательное выздоровление…
Крик перешел в хрип. Анна открыла глаза, и увидела профессора Марфина, который что-то записывал в тетрадь.
— … будет зависеть только от вашего желания пойти навстречу. И думаю, дальнейшее лечение благотворно скажется на вашем состоянии…
Доктор удивленно приподнял брови.
— Что-то не так? Вам плохо?
(Вам требуется лечение, не так ли?)
— Я… не… — Анна шевельнулась, сбрасывая оковы полудремы. Слезы стоявшие в глазах мешали рассмотреть Марфина. Нелепая фигура доктора размылась, стекая солеными каплями по щекам.
— Все в порядке, доктор — выдохнула она, приходя в себя — просто немного болит голова…
Чеззет, чеззет, чеззет — режет, режет, режет…
(И не забывай Анна, про небольшой аттракцион в подвале лечебницы… )
В этот раз Марфин вызвал ее, чтобы дать ей надежду, словно бросить кость собаке на цепи, бросить так, чтобы бедное животное скулило и тянулось к ней, не доставая самую малость.
— Если все будет продолжаться в том же духе, я думаю через полгода, максимум год, можно будет рассматривать вопрос о вашем выздоровлении.
(Так я тебе и поверила… Ты же, сраный выродок, ни за что не расстанешься со мной. Кто, как ни я, идеально подходит на роль подопытной крысы, на которой можно ставить свои гребаные эксперименты… )
— Спасибо доктор — Анна подняла голову, исподлобья осматривая своего лечащего врача. Марфин раскрыл лежащую перед ним на столе широкую медицинскую тетрадь.
— Однако вы понимаете, ваше окончательное выздоровление, повторяю окончательное (последнее слово доктор произнес по слогам, словно акцентируя внимание на возможности выбраться из этого дома ужаса), будет зависеть только от вас. Желание выздороветь, должно исходить от вас, моя дорогая.
Анна опустила взгляд. Звук дождя сбивал с толку, приглашал расслабиться, забыть о проблемах, окунуться в тихую теплую муть…
(Ну уж нет, только не это… )
— Я конечно готов оказать всяческое содействие. Милочка, вы можете рассчитывать на мою помощь. Думаю, мы справимся со всеми вашими проблемами. Должны справиться, черт подери!
Анна вздрогнула, услышав тихий скрип. Доктор Бо, смотрел на нее, машинально царапая кончиком скальпеля, прямоугольный кусок стекла, заменяющий столешницу.
— И поверьте, я сделаю все возможное и невозможное, чтобы навести порядок в вашей очаровательной головке.
В подтверждение своих слов, доктор Бо привстал, сжимая в руке старый, с пятнами ржавчины (так хорошо ей знакомый) скальпель. Она пыталась кричать, но судороги сжали грудь, рождая истерический визг.
— Ну, ну — укоризненно покачал головой Бо, — мы же договорились, что желание исцелиться, должно исходить исключительно от пациента.
(Я вылечу твою очаровательную головку детка, правда мне придется заглянуть в нее, не так ли? Как же еще можно точно и быстро поставить правильный диагноз?)
Анна попыталась оттолкнуться от стола, но с ужасом почувствовала, что не может пошевелить ни руками, ни ногами. Страх сковал тело, заставляя сжиматься внутренности. Дикий, первозданный страх — рудимент, оставшийся от далеких предков. Мир сжался до размеров горошины, до маленького отблеска хромированной поверхности скальпеля.
(Страх и смерть)
Серый осенний вечер, несущий забвение.
(Страх и осень)
Холодный дождь, оставляющий на окне серые полосы.
(Страх и ужасссс… )
Доктор наклонился над ней, всматриваясь в лицо, впитывая, всасывая ее страх. Аккуратно стриженая бородка. Сутулая фигура. Добрые глаза. Белый халат, пенсне и скальпель — костюм-тройка всякого уважающего себя доктора. Бурые пятна портили белизну халата (хотелось бы верить, что эти пятна, следы от пролитого кетчупа или малинового джема, но мы ведь знаем, мы-то знаем, что это за пятна, правда, детка?)
Анна почувствовала, что еще немного, и ее слабый разум откажется воспринимать окружающий мир. Реальность сдвинулась, пытаясь просочиться через сито угасающего сознания, чтобы стечь на дно глубокого колодца, и остаться там грязными лужами, отражающими остатки несчастной души. Забытой. Раздавленной.
(Чаззет, чиззет, чеззет… )
Крик родился слишком поздно. Поздно!
Первый разрез пришелся чуть ниже подбородка. Острое лезвие легко разрезало больничную пижаму. Сверху вниз. Полы пижамы разошлись, выпуская наружу упругие груди. Доктор удовлетворенно хмыкнул и взмахнул рукой. Багровая линия прошла от шеи, соединяя кровавым ручейком пупок и ложбинку между грудей.
— И мы вылечим тебя!
Доктор пританцовывал на месте, срывая с нее остатки одежды. Пропитавшиеся кровью лохмотья были отброшены прочь.
— Все для тебя, моя родная…
Еще разрез. Кровь хлынула густыми потоками, стекая по дрожащему комку плоти.
(Освобождение, осязание смерти)
— Окончательное выздоровление…
Крик перешел в хрип. Анна открыла глаза, и увидела профессора Марфина, который что-то записывал в тетрадь.
— … будет зависеть только от вашего желания пойти навстречу. И думаю, дальнейшее лечение благотворно скажется на вашем состоянии…
Доктор удивленно приподнял брови.
— Что-то не так? Вам плохо?
(Вам требуется лечение, не так ли?)
— Я… не… — Анна шевельнулась, сбрасывая оковы полудремы. Слезы стоявшие в глазах мешали рассмотреть Марфина. Нелепая фигура доктора размылась, стекая солеными каплями по щекам.
— Все в порядке, доктор — выдохнула она, приходя в себя — просто немного болит голова…
Страница 34 из 87
