Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Добавить в моё избранное
298 мин, 7 сек 18907
(Просто сон просочился в явь, накрывая с головой, впуская доктора… )
Марфин испытующе посмотрел на пациентку, и кивнул санитару, который все это время молча стоял сзади.
— Уведите больную…
2.
Коридор растянулся на столетия, скрываясь где-то вдали, обрываясь в темноте. Чуковски шел по коридору, от скуки насвистывая модный мотивчик, который прилепился к мыслям, отвлекая от работы.
(Хей-хо, хей-хо, а парень этот — я… Хей-хо, хей-хо, а парень этот… )
Чуковски любил свою работу. Особенно, когда выдавалась ночная смена. Днем, все было не так — крики, стоны. Да и отношения с Марфином оставляли желать лучшего. Под пристальным взглядом доктора, Чуковски чувствовал себя неуютно. Казалось, блеклые глаза Марфина запускали тонкие, невесомые щупальца, в череп санитара, чтобы извлечь оттуда все самое нужное, сокровенное. Иногда, Чуковски подумывал, что доктору известно все о его ночных шалостях.
(Уж будь, уверен, малыш, будь, уверен — Марфин знает все… Или почти все… )
Меньше всего на свете Чуковски желал, попасться в руки доктора. Кто, как ни Чуковски, знал, что твориться за огромными, резными дверями палат. Но и перестать делать то, что он делал, Чуковски не мог. Это было выше его сил.
Но зато он любил свою работу. Чуковски остановился, поглаживая висящую на боку дубинку. Марфин мог быть спокоен, пока Чуковски на своем месте, никто не нарушит заведенный порядок.
Огромный, плечистый санитар, вызывал ужас у пациентов. Природа наградила Чуковски огромными бицепсами, взамен мозгов. Ай-кью Чуковски с трудом достигал девяносто. Но санитар меньше всего расстраивался из-за своих умственных способностей. Пока у него была дубинка, Чуковски называл ее палочка — выбивалочка, никто, (никто — слышите?) — не мог нарушить порядок!
Для Чуковски порядок ассоциировался с чем-то огромным, фундаментальным, но вместе с тем хрупким и неустойчивым. Подобное несоответствие немного раздражало санитара, но, поразмыслив на досуге, Чуковски решил не обращать внимание на досадный диссонанс, тем более, что в последнее время значительно прибавилось работы, да и Марфин весь какой-то не свой — ходит, словно призрак, наводя тоску своим тусклым взглядом.
С виду добродушный, иногда с тонкой ниточкой слюны на подбородке, Чуковски вызывал недоумение, у случайных посетителей лечебницы, но в случае происшествия санитар преображался. Лицо багровело, тяжелый подбородок отвисал, глаза Чуковски выпячивались, и горе тому больному, кто смел, вызвать гнев санитара.
(Хей-хо!)
Чуковски хмыкнул, и оставил дубинку в покое. У дубинки было еще одно предназначение, о котором (Чуковски очень надеялся на это!) не догадывался Марфин (соответственно второе название дубинки было палочка — втыкалочка). И, собственно, сегодня ночью, Чуковски собирался использовать дубинку во втором качестве, как делал это каждое ночное дежурство.
Безобразная улыбка растянула губы идиота. Чуковски улыбался, в радостном предвкушении.
Ночь накрыла стены старого здания. Странная дрема укутала мягким одеялом, словно пытаясь скрыть что-то от Чуковски. Непривычная тишина опустилась на лечебницу, заполнив коридоры мистическим ожиданием чуда.
(Или смерти — кому как повезет, старик)
Где-то внизу, на первом этаже напарник Чуковски — еврей Горман, так же двигался вдоль коридора, сосредоточенно посматривая в глазки, вделанные в двери палат. Чуковски не любил Гормана. Если на то пошло, Чуковски сам с удовольствием выполнял бы ту работу, которую приходилось делить с настырным евреем.
Настырный! — вот именно то слово, которым можно было охарактеризовать Гормана. Чуковски кивнул головой.
Настырный сукин сын!
Ладно, — к черту Гормана! У Чуковски сегодня ночью много работы! Особой работы.
Чуковски кивнул — да! Особой работы! И эту работу, уж поверьте, он сделает так же хорошо, как и основную работу. Так же хорошо, а может быть даже и лучше.
(Особая работа — особый подход… )
Санитар ускорил шаг, приближаясь к заветной двери.
Меньше всего его беспокоило то, что кто-нибудь застанет его за особой работой.
Горман, Чуковски знал это наверняка, после обхода своего этажа, направится в свою комнатушку, где будет смотреть «Тутси-фрутси», по маленькому, черно-белому телевизору, кончая при этом в штаны (маленький, еврейский ублюдок…
Кроме них в лечебнице оставались дежурная сестра, которая запиралась в манипуляционном кабинете, чтобы онанировать шприцом (уж поверьте Чуковски — он на этом собаку съел), и, конечно же, Марфин, который частенько ночевал в своем кабинете, (жена дока сбежала с заезжим метателем ножей — вот потеха-то!), непонятно чем, занимаясь наедине с собой (у Чуковски, конечно же, были кое-какие идеи на этот счет, но он предпочитал держать их при себе). Итого четыре человека — полная свобода действий.
Марфин испытующе посмотрел на пациентку, и кивнул санитару, который все это время молча стоял сзади.
— Уведите больную…
2.
Коридор растянулся на столетия, скрываясь где-то вдали, обрываясь в темноте. Чуковски шел по коридору, от скуки насвистывая модный мотивчик, который прилепился к мыслям, отвлекая от работы.
(Хей-хо, хей-хо, а парень этот — я… Хей-хо, хей-хо, а парень этот… )
Чуковски любил свою работу. Особенно, когда выдавалась ночная смена. Днем, все было не так — крики, стоны. Да и отношения с Марфином оставляли желать лучшего. Под пристальным взглядом доктора, Чуковски чувствовал себя неуютно. Казалось, блеклые глаза Марфина запускали тонкие, невесомые щупальца, в череп санитара, чтобы извлечь оттуда все самое нужное, сокровенное. Иногда, Чуковски подумывал, что доктору известно все о его ночных шалостях.
(Уж будь, уверен, малыш, будь, уверен — Марфин знает все… Или почти все… )
Меньше всего на свете Чуковски желал, попасться в руки доктора. Кто, как ни Чуковски, знал, что твориться за огромными, резными дверями палат. Но и перестать делать то, что он делал, Чуковски не мог. Это было выше его сил.
Но зато он любил свою работу. Чуковски остановился, поглаживая висящую на боку дубинку. Марфин мог быть спокоен, пока Чуковски на своем месте, никто не нарушит заведенный порядок.
Огромный, плечистый санитар, вызывал ужас у пациентов. Природа наградила Чуковски огромными бицепсами, взамен мозгов. Ай-кью Чуковски с трудом достигал девяносто. Но санитар меньше всего расстраивался из-за своих умственных способностей. Пока у него была дубинка, Чуковски называл ее палочка — выбивалочка, никто, (никто — слышите?) — не мог нарушить порядок!
Для Чуковски порядок ассоциировался с чем-то огромным, фундаментальным, но вместе с тем хрупким и неустойчивым. Подобное несоответствие немного раздражало санитара, но, поразмыслив на досуге, Чуковски решил не обращать внимание на досадный диссонанс, тем более, что в последнее время значительно прибавилось работы, да и Марфин весь какой-то не свой — ходит, словно призрак, наводя тоску своим тусклым взглядом.
С виду добродушный, иногда с тонкой ниточкой слюны на подбородке, Чуковски вызывал недоумение, у случайных посетителей лечебницы, но в случае происшествия санитар преображался. Лицо багровело, тяжелый подбородок отвисал, глаза Чуковски выпячивались, и горе тому больному, кто смел, вызвать гнев санитара.
(Хей-хо!)
Чуковски хмыкнул, и оставил дубинку в покое. У дубинки было еще одно предназначение, о котором (Чуковски очень надеялся на это!) не догадывался Марфин (соответственно второе название дубинки было палочка — втыкалочка). И, собственно, сегодня ночью, Чуковски собирался использовать дубинку во втором качестве, как делал это каждое ночное дежурство.
Безобразная улыбка растянула губы идиота. Чуковски улыбался, в радостном предвкушении.
Ночь накрыла стены старого здания. Странная дрема укутала мягким одеялом, словно пытаясь скрыть что-то от Чуковски. Непривычная тишина опустилась на лечебницу, заполнив коридоры мистическим ожиданием чуда.
(Или смерти — кому как повезет, старик)
Где-то внизу, на первом этаже напарник Чуковски — еврей Горман, так же двигался вдоль коридора, сосредоточенно посматривая в глазки, вделанные в двери палат. Чуковски не любил Гормана. Если на то пошло, Чуковски сам с удовольствием выполнял бы ту работу, которую приходилось делить с настырным евреем.
Настырный! — вот именно то слово, которым можно было охарактеризовать Гормана. Чуковски кивнул головой.
Настырный сукин сын!
Ладно, — к черту Гормана! У Чуковски сегодня ночью много работы! Особой работы.
Чуковски кивнул — да! Особой работы! И эту работу, уж поверьте, он сделает так же хорошо, как и основную работу. Так же хорошо, а может быть даже и лучше.
(Особая работа — особый подход… )
Санитар ускорил шаг, приближаясь к заветной двери.
Меньше всего его беспокоило то, что кто-нибудь застанет его за особой работой.
Горман, Чуковски знал это наверняка, после обхода своего этажа, направится в свою комнатушку, где будет смотреть «Тутси-фрутси», по маленькому, черно-белому телевизору, кончая при этом в штаны (маленький, еврейский ублюдок…
Кроме них в лечебнице оставались дежурная сестра, которая запиралась в манипуляционном кабинете, чтобы онанировать шприцом (уж поверьте Чуковски — он на этом собаку съел), и, конечно же, Марфин, который частенько ночевал в своем кабинете, (жена дока сбежала с заезжим метателем ножей — вот потеха-то!), непонятно чем, занимаясь наедине с собой (у Чуковски, конечно же, были кое-какие идеи на этот счет, но он предпочитал держать их при себе). Итого четыре человека — полная свобода действий.
Страница 35 из 87
