Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Добавить в моё избранное
298 мин, 7 сек 18908
Именно из-за этой свободы Чуковски и любил ночные смены. Свобода и кое-что еще. Самое главное — соблюдать осторожность, не вызывая лишнего шума. Но сегодня Чуковски бояться было нечего. Все должно получиться как нельзя лучше.
Чуковски шел по коридору, погружаясь во тьму. В конце коридора, заканчивающегося небольшим, зарешеченным окном находились две двери. За той, что слева, скрывалась вторая лестница, ведущая на первый этаж, и дальше, в подвал (которой, впрочем, никто никогда не пользовался). Дверь справа скрывала за собой истинную цель санитара. Именно к ней сейчас спешил Чуковски, насвистывая от нетерпения.
При этом Чуковски не забывал о том, почему он находиться здесь — о работе. Цепкий глаз санитара выхватывал каждую мелочь. Все двери были надежно заперты (Чуковски лично убедился в этом), все лампочки в пыльных стеклянных шарах на потолке, заменяющих люстры, светились тусклым, дежурным светом. Все за исключением последней, висящей в конце коридора, куда так спешил санитар. Еще перед началом смены Чуковски заблаговременно выкрутил лампочку, и спрятал ее в комнатушке Гормана, чтобы потом, после смены (выполнив особую работу!), вкрутить назад. Лишний свет был ни к чему.
Двери плавно проплывали мимо, оставаясь позади, старый потрескавшийся линолеум, глушил звуки шагов. Все шло, как обычно. Чуковски спешил навстречу судьбе…
(Что-то будет, парень, что-то будет… Чеззет… )
Остановившись перед дверью, Чуковски от волнения облизал потрескавшиеся губы. Пора! Воровато оглянувшись, санитар достал связку ключей, висящую на поясе, рядом с палочкой-выбивалочкой.
Нужный ключ Чуковски давно уже пометил надфилем, оставив несколько поперечных царапин на потемневшем от времени металле.
(Клок — кнок — скриииккк… )
Замок скрипнул, открываясь. Чуковски тихонько толкнул дверь.
Палата, оббитая мягким войлоком. В полумраке белел матрац, на котором лежала пациентка доктора Марфина (теперь пациентка доктора Чуковски — санитар скривил губы в плотоядной улыбке).
Оставив дверь слегка приоткрытой, чтобы комната не погрузилась во тьму, Чуковски осторожно, стараясь не шуметь, приблизился к Анне. Санитар не боялся, что пациентка проснется, — Марфину не понравилось ее поведение, (она была плохой девочкой), и Анне сделали укол («сульфазин» — или что-то наподобие), — Чуковски не знал точно, как называется дрянь, которой накололи непослушную дурочку, да это его особо и не интересовало. Главное, что укол сделал свое дело, — ее можно было толкать, переворачивать, даже бить, не говоря уже про то, ради чего Чуковски прокрался сюда, в полутемную палату, — Анна не чувствовала ничего, находясь где-то далеко отсюда, в своей вселенной.
То, что надо! Самое время для работы, настоящей работы. Особой работы!
(Ну давай парень, этой сучке не терпится! Она вся мокрая внутри, ждет, когда ты вставишь ей свой «Усмиритель»)
Чуковски задрожал от нетерпения. Трясущимися руками он принялся осторожно распутывать ремешки смирительной рубашки, в которую предусмотрительный Марфин приказал закутать Анну.
Нет, так не пойдет.
Чуковски заставил себя успокоиться, и сосчитал до десяти.
(Раз — вырви глаз… Два — черная голова… Три — жертва замри… )
Дело пошло быстрее. Санитар осторожно освобождал жертву, словно ученый, разрезающий кокон, чтобы добраться до прекрасной бабочки, которая займет достойное место в коллекции мертвых или не рожденных насекомых.
Голая грудь выпрыгнула прямо на ладонь санитара. Чуковски заворожено уставился на коричневый сосок.
(Посмотри, как он торчит — потерпи еще немного детка. Старик Чуковски покажет, что к чему… )
Раздев Анну, Чуковски опустил неподвижное, словно неживое, тело на матрац, сам пристроился рядом, поглаживая груди пациентки.
(Пускай еврей пускает слюни перед телевизором, Чуковски покажет этой сучке, кто из них настоящий мужик)
Сначала Чуковски лизнул сосок, потом другой. Анна застонала, аппетитное тело выгнулось в сладостной полудреме. Санитар вздрогнул, и приоткрыл веко жертвы. Зрачок закатился вверх, словно Анна пыталась рассмотреть содержимое своего черепа. Все в порядке.
Ну что же, так даже лучше. Согласитесь — заняться любовью с чувствующим, пусть и безмозглым существом куда приятнее, чем с неподвижным манекеном.
Чуковски провел языком по пухлым губам Анны. Черт, эта девка заводила его, как никогда. Возможно, всему виной было слабое действие дряни, циркулирующей в крови Анны, а может быть Чуковски просто изголодался по настоящей работе, не важно! Главное, были правильно выбраны время и место. И Чуковски не собирался терять первое и жертвовать вторым, тупо созерцая прекрасное женское тело, которое похотливо изгибалось перед ним, приглашая слиться в едином страстном порыве. Ей богу не собирался!
Санитар расстегнул пояс, и начал торопливо стаскивать брюки, стараясь не звенеть ключами.
Чуковски шел по коридору, погружаясь во тьму. В конце коридора, заканчивающегося небольшим, зарешеченным окном находились две двери. За той, что слева, скрывалась вторая лестница, ведущая на первый этаж, и дальше, в подвал (которой, впрочем, никто никогда не пользовался). Дверь справа скрывала за собой истинную цель санитара. Именно к ней сейчас спешил Чуковски, насвистывая от нетерпения.
При этом Чуковски не забывал о том, почему он находиться здесь — о работе. Цепкий глаз санитара выхватывал каждую мелочь. Все двери были надежно заперты (Чуковски лично убедился в этом), все лампочки в пыльных стеклянных шарах на потолке, заменяющих люстры, светились тусклым, дежурным светом. Все за исключением последней, висящей в конце коридора, куда так спешил санитар. Еще перед началом смены Чуковски заблаговременно выкрутил лампочку, и спрятал ее в комнатушке Гормана, чтобы потом, после смены (выполнив особую работу!), вкрутить назад. Лишний свет был ни к чему.
Двери плавно проплывали мимо, оставаясь позади, старый потрескавшийся линолеум, глушил звуки шагов. Все шло, как обычно. Чуковски спешил навстречу судьбе…
(Что-то будет, парень, что-то будет… Чеззет… )
Остановившись перед дверью, Чуковски от волнения облизал потрескавшиеся губы. Пора! Воровато оглянувшись, санитар достал связку ключей, висящую на поясе, рядом с палочкой-выбивалочкой.
Нужный ключ Чуковски давно уже пометил надфилем, оставив несколько поперечных царапин на потемневшем от времени металле.
(Клок — кнок — скриииккк… )
Замок скрипнул, открываясь. Чуковски тихонько толкнул дверь.
Палата, оббитая мягким войлоком. В полумраке белел матрац, на котором лежала пациентка доктора Марфина (теперь пациентка доктора Чуковски — санитар скривил губы в плотоядной улыбке).
Оставив дверь слегка приоткрытой, чтобы комната не погрузилась во тьму, Чуковски осторожно, стараясь не шуметь, приблизился к Анне. Санитар не боялся, что пациентка проснется, — Марфину не понравилось ее поведение, (она была плохой девочкой), и Анне сделали укол («сульфазин» — или что-то наподобие), — Чуковски не знал точно, как называется дрянь, которой накололи непослушную дурочку, да это его особо и не интересовало. Главное, что укол сделал свое дело, — ее можно было толкать, переворачивать, даже бить, не говоря уже про то, ради чего Чуковски прокрался сюда, в полутемную палату, — Анна не чувствовала ничего, находясь где-то далеко отсюда, в своей вселенной.
То, что надо! Самое время для работы, настоящей работы. Особой работы!
(Ну давай парень, этой сучке не терпится! Она вся мокрая внутри, ждет, когда ты вставишь ей свой «Усмиритель»)
Чуковски задрожал от нетерпения. Трясущимися руками он принялся осторожно распутывать ремешки смирительной рубашки, в которую предусмотрительный Марфин приказал закутать Анну.
Нет, так не пойдет.
Чуковски заставил себя успокоиться, и сосчитал до десяти.
(Раз — вырви глаз… Два — черная голова… Три — жертва замри… )
Дело пошло быстрее. Санитар осторожно освобождал жертву, словно ученый, разрезающий кокон, чтобы добраться до прекрасной бабочки, которая займет достойное место в коллекции мертвых или не рожденных насекомых.
Голая грудь выпрыгнула прямо на ладонь санитара. Чуковски заворожено уставился на коричневый сосок.
(Посмотри, как он торчит — потерпи еще немного детка. Старик Чуковски покажет, что к чему… )
Раздев Анну, Чуковски опустил неподвижное, словно неживое, тело на матрац, сам пристроился рядом, поглаживая груди пациентки.
(Пускай еврей пускает слюни перед телевизором, Чуковски покажет этой сучке, кто из них настоящий мужик)
Сначала Чуковски лизнул сосок, потом другой. Анна застонала, аппетитное тело выгнулось в сладостной полудреме. Санитар вздрогнул, и приоткрыл веко жертвы. Зрачок закатился вверх, словно Анна пыталась рассмотреть содержимое своего черепа. Все в порядке.
Ну что же, так даже лучше. Согласитесь — заняться любовью с чувствующим, пусть и безмозглым существом куда приятнее, чем с неподвижным манекеном.
Чуковски провел языком по пухлым губам Анны. Черт, эта девка заводила его, как никогда. Возможно, всему виной было слабое действие дряни, циркулирующей в крови Анны, а может быть Чуковски просто изголодался по настоящей работе, не важно! Главное, были правильно выбраны время и место. И Чуковски не собирался терять первое и жертвовать вторым, тупо созерцая прекрасное женское тело, которое похотливо изгибалось перед ним, приглашая слиться в едином страстном порыве. Ей богу не собирался!
Санитар расстегнул пояс, и начал торопливо стаскивать брюки, стараясь не звенеть ключами.
Страница 36 из 87
