Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Добавить в моё избранное
298 мин, 7 сек 18910
Анна ощутила, как тонкая струйка брызнула в ее тело, разливаясь омерзительным теплом. Тусклая мгла накрыла ее разум, готовясь забрать душу, забросить ее в самый далекий уголок вечности.
— Успокойся, не паникуй — она услышала тихий шепот где-то в голове — делай, как я скажу, и все будет хорошо…
(Я в тебе крошка, мы с тобой одно целое, ты и я, я и ты… Вдвоем… )
Анна тихонько улыбнулась, слушая голос, который шептал, подсказывал, направлял ее…
(Все, что только захочешь, Анна — не сомневайся, детка… )
Она положила ладони на виски Чуковски, обхватив голову насильника, вдавила большие пальцы рук в глазницы санитара, и почувствовала, как что-то теплое, вязкое потекло по небритым щекам.
(Хей-Бо детка, это последний взгляд Чуковски, стекает под твоими ладонями)
Огромная туша окаменела, Чуковски набрал полную грудь воздуха, пытаясь родить безумный, отчаянный крик, но вместо этого из горла санитара, раздалось тихое, сиплое поскуливание. Словно безродный пес выпрашивал сочную, сахарную кость, обводя хозяев виноватым, собачьим взглядом.
(Хей-Бо детка, слушай, и не говори, что не хочешь слышать, делай, и не говори, что не хочешь… вылечиться… )
— Хей-бо — выкрикнула Анна, и откусила санитару язык…
Тьма, накрывшая Чуковски, принесла боль. Много боли.
Пока что, он мог еще слышать (пока мог… ). Тихий шепот разорвал душу, принеся особое знание, от которого отдавало ледяным дыханием смерти.
(Ты умрешь… досчитай до девятнадцати, и умри… )
— Нет — кровоточащий обрывок языка задергался во рту, пытаясь наполнить смыслом клекот, выходящий из горла Чуковски.
(Да, малыш, на этот раз да! И ты, как никто знаешь это. Я подарю тебе мучительную смерть, хотя мог бы подарить очень мучительную. Впрочем, выбор за тобой, считай малыш, считай… Я помогу тебе… )
Чуковски захрипел, густая, темная кровь хлынула по подбородку. Огромная когтистая лапа сжала сердце, пытаясь вырвать его из груди.
(Ну давай же… Раз… )
— Вырви глаз — Чуковски хрипел, чувствуя, как невнятные, клекочущие звуки, забирают его жизнь…
(Два… )
— Мертвая голова…
(Три… )
— Жертва замри… (Умри… )
Черная мгла сгустилась, и Чуковски услышал мерный хлопающий звук. Страшная птица забвения, хлопая крыльями, схватила, и полетела прочь, унося в ад его никчемную душу…
4.
Услышав подозрительный шум, Горман встрепенулся, пытаясь одновременно переключить ночной канал, и нащупать руками дубинку. Совершая обход, он всегда возвращался в каморку, которую делил с напарником — ненавистным дегенератом Чуковски. Горман не питал никаких иллюзий, насчет напарника — он догадывался, какому греху предается Чуковски, во время ночных дежурств. Удивляло одно — как подобные развлечения сходили с рук этому похотливому идиоту? Чуковски умудрялся выходить сухим из воды в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях. Горман втайне подозревал, что Марфин питает симпатии к слюнявому санитару, прощая ему все оплошности, в отличие от послушного и исполнительного Гормана.
Это было несправедливо. Черт подери! Совсем несправедливо…
Некоторое время Горман прислушивался, впитывая окружающую тишину, затем успокоился — наверно показалось, (а может быть неугомонный Чуковски нашел себе новую игрушку?)
Горман пожал плечами — как бы то ни было, он не собирался пропустить ночное стрип-шоу. Старый телевизор, который Горман нашел в кладовке, показывал не ахти, разбавляя изображение полосами помех, но это было лучше, чем тупо сидеть, рассматривая причудливые узоры трещин на плохо побеленном потолке, или разгадывать кроссворды в подшивке журналов трехлетней давности.
(Можно было пошарить в столе Чуковски — там наверняка завалялся старый, растрепанный «Пентхауз», или что получше, но Горман считал ниже своего достоинства, заглядывать в стол напарника, пусть даже такого психа, как Чуковски)
Несмотря на взаимную неприязнь, напарники приходили к выводу, что вдвоем дежурить все же немного веселей. Конечно, не стоило забывать про Веру, которая запиралась на ночь в манипуляционном кабинете, но Горман знал, что выкурить рыжую стерву, из ее логова не удавалось пока никому, за исключением, пожалуй, Марфина. Более того, в последнее время, док стал частенько ночевать на рабочем месте, причем эти ночные бдения с поразительной точностью совпадали с графиком дежурств медсестры.
Конечно, амурные похождения главврача интересовали Гормана меньше всего, но, иногда, в особо нудные вечера, санитар подумывал о том, что неплохо было бы оттрахать рыжую суку, так, чтобы она надолго запомнила, на что способен молодой санитар.
К счастью подобные мысли не часто посещали Гормана. Он не собирался становиться на пути Марфина. Не хотелось бы стать еще одним пациентом доктора. Горман не сомневался, что Марфин способен был превратить его в пускающего сопли, идиота.
— Успокойся, не паникуй — она услышала тихий шепот где-то в голове — делай, как я скажу, и все будет хорошо…
(Я в тебе крошка, мы с тобой одно целое, ты и я, я и ты… Вдвоем… )
Анна тихонько улыбнулась, слушая голос, который шептал, подсказывал, направлял ее…
(Все, что только захочешь, Анна — не сомневайся, детка… )
Она положила ладони на виски Чуковски, обхватив голову насильника, вдавила большие пальцы рук в глазницы санитара, и почувствовала, как что-то теплое, вязкое потекло по небритым щекам.
(Хей-Бо детка, это последний взгляд Чуковски, стекает под твоими ладонями)
Огромная туша окаменела, Чуковски набрал полную грудь воздуха, пытаясь родить безумный, отчаянный крик, но вместо этого из горла санитара, раздалось тихое, сиплое поскуливание. Словно безродный пес выпрашивал сочную, сахарную кость, обводя хозяев виноватым, собачьим взглядом.
(Хей-Бо детка, слушай, и не говори, что не хочешь слышать, делай, и не говори, что не хочешь… вылечиться… )
— Хей-бо — выкрикнула Анна, и откусила санитару язык…
Тьма, накрывшая Чуковски, принесла боль. Много боли.
Пока что, он мог еще слышать (пока мог… ). Тихий шепот разорвал душу, принеся особое знание, от которого отдавало ледяным дыханием смерти.
(Ты умрешь… досчитай до девятнадцати, и умри… )
— Нет — кровоточащий обрывок языка задергался во рту, пытаясь наполнить смыслом клекот, выходящий из горла Чуковски.
(Да, малыш, на этот раз да! И ты, как никто знаешь это. Я подарю тебе мучительную смерть, хотя мог бы подарить очень мучительную. Впрочем, выбор за тобой, считай малыш, считай… Я помогу тебе… )
Чуковски захрипел, густая, темная кровь хлынула по подбородку. Огромная когтистая лапа сжала сердце, пытаясь вырвать его из груди.
(Ну давай же… Раз… )
— Вырви глаз — Чуковски хрипел, чувствуя, как невнятные, клекочущие звуки, забирают его жизнь…
(Два… )
— Мертвая голова…
(Три… )
— Жертва замри… (Умри… )
Черная мгла сгустилась, и Чуковски услышал мерный хлопающий звук. Страшная птица забвения, хлопая крыльями, схватила, и полетела прочь, унося в ад его никчемную душу…
4.
Услышав подозрительный шум, Горман встрепенулся, пытаясь одновременно переключить ночной канал, и нащупать руками дубинку. Совершая обход, он всегда возвращался в каморку, которую делил с напарником — ненавистным дегенератом Чуковски. Горман не питал никаких иллюзий, насчет напарника — он догадывался, какому греху предается Чуковски, во время ночных дежурств. Удивляло одно — как подобные развлечения сходили с рук этому похотливому идиоту? Чуковски умудрялся выходить сухим из воды в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях. Горман втайне подозревал, что Марфин питает симпатии к слюнявому санитару, прощая ему все оплошности, в отличие от послушного и исполнительного Гормана.
Это было несправедливо. Черт подери! Совсем несправедливо…
Некоторое время Горман прислушивался, впитывая окружающую тишину, затем успокоился — наверно показалось, (а может быть неугомонный Чуковски нашел себе новую игрушку?)
Горман пожал плечами — как бы то ни было, он не собирался пропустить ночное стрип-шоу. Старый телевизор, который Горман нашел в кладовке, показывал не ахти, разбавляя изображение полосами помех, но это было лучше, чем тупо сидеть, рассматривая причудливые узоры трещин на плохо побеленном потолке, или разгадывать кроссворды в подшивке журналов трехлетней давности.
(Можно было пошарить в столе Чуковски — там наверняка завалялся старый, растрепанный «Пентхауз», или что получше, но Горман считал ниже своего достоинства, заглядывать в стол напарника, пусть даже такого психа, как Чуковски)
Несмотря на взаимную неприязнь, напарники приходили к выводу, что вдвоем дежурить все же немного веселей. Конечно, не стоило забывать про Веру, которая запиралась на ночь в манипуляционном кабинете, но Горман знал, что выкурить рыжую стерву, из ее логова не удавалось пока никому, за исключением, пожалуй, Марфина. Более того, в последнее время, док стал частенько ночевать на рабочем месте, причем эти ночные бдения с поразительной точностью совпадали с графиком дежурств медсестры.
Конечно, амурные похождения главврача интересовали Гормана меньше всего, но, иногда, в особо нудные вечера, санитар подумывал о том, что неплохо было бы оттрахать рыжую суку, так, чтобы она надолго запомнила, на что способен молодой санитар.
К счастью подобные мысли не часто посещали Гормана. Он не собирался становиться на пути Марфина. Не хотелось бы стать еще одним пациентом доктора. Горман не сомневался, что Марфин способен был превратить его в пускающего сопли, идиота.
Страница 38 из 87
