Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Добавить в моё избранное
298 мин, 7 сек 18911
Подобная перспектива не могла радовать Гормана.
(Куда запропастился Чуковски?)
Не то, чтобы Горман соскучился по напарнику, но долгое отсутствие наводило на подозрения. Горман повернулся к телевизору. Происходящее на экране, почему-то уже не радовало. Горман чувствовал, — что-то не так. Что-то нехорошее… неправильное…
(Раз — в первый раз… И Чеззет… )
Господи, какой бред лезет в голову — Горман отмахнулся от зазвучавшей в голове считалочки Чуковски, которой тот частенько донимал напарника. Только такой полудурок, как Чуковски мог напевать лишенные смысла слова (что такое Чеззет…
Горман вздохнул, — хочешь, не хочешь, придется подняться наверх, посмотреть, как идут дела у Чуковски. Санитар выключил телевизор (перед тем, как пропасть, изображение пошло косыми помехами, высветив на мгновение странную фигуру в белом халате, на что, впрочем, Горман не обратил внимания).
Санитар прицепил к поясу дубинку (Горман использовал ее только по назначению). Затянул потуже пояс — в отличие от тучного Чуковски, Горман был среднего роста, при этом обладал довольно развитой мускулатурой.
(Раз — вырви глаз… )
Горман вышел из каморки, и прошел по узкому коридорчику, образованному между стеной и старым, ненужным шкафом, в котором хранились пыльные папки с документами, столетней давности.
(Два — мертвая голова… )
Он поднялся по ступеням на второй этаж, отметив необычайную тишину.
(Три — жертва замри… )
Горман шагнул в темноту, которая сгущалась в конце коридора.
(Страх, ужас, чье-то присутствие)
Странный запах (смерти?), и опасность, исходящая из темноты.
В полумраке Горман нащупал полуоткрытую дверь и осторожно заглянул вовнутрь. Когда глаза привыкли к темноте, Горман сумел рассмотреть Чуковски, который лежал на полу лицом вниз, распластавшись в нелепой позе — словно пьяный, отключившийся, по дороге домой. Кроме напарника в палате не было никого. Горман подобрался, подкрался к лежащему санитару и тихонько толкнул ногой.
(Как кукла, гребаная сломанная кукла)
Горман перевернул санитара и тихонько охнул. В темноте пустые глазницы казались черными кляксами, оставленными на пожелтевшем пергаменте. Засыхающая кровь испачкала шею и грудь трупа. Безумная гримаса боли навсегда застыла на лице Чуковски. Горман осторожно опустил тело напарника и, словно тень, выскользнул из палаты. Оглядываясь по сторонам, он перехватил поудобнее дубинку, и побежал вдоль коридора…
5.
Анна сидела на пролете, между этажами, облокотившись о холодный кафель стены. Прошло полчаса (если время имеет значение), с того момента, как она, словно сомнамбула, вышла из палаты, оставив там умирающего санитара. Ей нужно было спрятаться, забиться в укромный уголок, чтобы предастся размышлениям о прошлом, будущем и настоящем.
(Давай подумаем вместе, крошка)
В связке, до сей поры висящей на поясе Чуковски, нашелся ключ, который открывал дверь напротив. Анна спустилась по ступенькам запасной лестницы (до этого момента она не отдавала отчета в своих поступках, действуя, словно автомат со сломанной программой, и уж тем более она не знала, что скрывалось за дверью напротив), не забыв запереть за собой. Ей было не по себе.
Тонкий, противный, как комариный укус, голос звенел в голове, что-то рассказывая, захлебываясь от нетерпения. Когда Анна спускалась по ступенькам, ее вырвало желчью и кровью (похоже, старик Чуковски не надолго задержался в тебе, крошка… ) Пыльные стены, некогда крашеные в зеленоватый цвет, испачкали кровавые потеки рвоты.
Помимо всего она чувствовала неприятную тяжесть в животе, который надувался на глазах, словно она проглотила упаковку пивных дрожжей. Анна погладила округлившийся живот, и почувствовала неприятный зуд в груди. Проведя руками, она поняла, что ощущает, как набухли соски. Тупое отчаяние навалилось тяжелым гнетом, сминая, прижимая к грязному, давно не мытому, полу. Судороги прошли по телу, снизу вверх. Мышцы живота напряглись, словно пытаясь вытолкнуть что-то из чрева.
Анна устроилась поудобнее, широко расставив налившиеся бедра. И приготовилась ждать. Сколько потребуется.
(Хей-Бо, Анна. Хей-БО и Чеззет… )
Серая осень просочилась в ее мысли, изменяясь, перетекая мутными каплями, направляя, погружая в глубокий сон…
Где-то, этажом ниже, Горман спускался по щербатым ступенькам, спеша к своему шефу, чтобы доложить о случившемся с напарником. Там же, на первом этаже, медицинская сестра Вера, дочитывала старый потрепанный женский роман, о смелых рыцарях и прекрасных дамах, с трудом удерживаясь от того, чтобы не последовать в страну грез, прямиком в ночной кошмар Анны, чтобы встретиться лицом к лицу с доктором Бо.
(Хей-хо, хей-хо, а парень этот — я)))
Темнота скрыла все ощущения, украла боль и ужас, сладкая дрема вышла из тени, еще больше окутывая старую лечебницу, чтобы никто не смог помешать
А в голове Анны раздался неприятный тихий голос.
(Куда запропастился Чуковски?)
Не то, чтобы Горман соскучился по напарнику, но долгое отсутствие наводило на подозрения. Горман повернулся к телевизору. Происходящее на экране, почему-то уже не радовало. Горман чувствовал, — что-то не так. Что-то нехорошее… неправильное…
(Раз — в первый раз… И Чеззет… )
Господи, какой бред лезет в голову — Горман отмахнулся от зазвучавшей в голове считалочки Чуковски, которой тот частенько донимал напарника. Только такой полудурок, как Чуковски мог напевать лишенные смысла слова (что такое Чеззет…
Горман вздохнул, — хочешь, не хочешь, придется подняться наверх, посмотреть, как идут дела у Чуковски. Санитар выключил телевизор (перед тем, как пропасть, изображение пошло косыми помехами, высветив на мгновение странную фигуру в белом халате, на что, впрочем, Горман не обратил внимания).
Санитар прицепил к поясу дубинку (Горман использовал ее только по назначению). Затянул потуже пояс — в отличие от тучного Чуковски, Горман был среднего роста, при этом обладал довольно развитой мускулатурой.
(Раз — вырви глаз… )
Горман вышел из каморки, и прошел по узкому коридорчику, образованному между стеной и старым, ненужным шкафом, в котором хранились пыльные папки с документами, столетней давности.
(Два — мертвая голова… )
Он поднялся по ступеням на второй этаж, отметив необычайную тишину.
(Три — жертва замри… )
Горман шагнул в темноту, которая сгущалась в конце коридора.
(Страх, ужас, чье-то присутствие)
Странный запах (смерти?), и опасность, исходящая из темноты.
В полумраке Горман нащупал полуоткрытую дверь и осторожно заглянул вовнутрь. Когда глаза привыкли к темноте, Горман сумел рассмотреть Чуковски, который лежал на полу лицом вниз, распластавшись в нелепой позе — словно пьяный, отключившийся, по дороге домой. Кроме напарника в палате не было никого. Горман подобрался, подкрался к лежащему санитару и тихонько толкнул ногой.
(Как кукла, гребаная сломанная кукла)
Горман перевернул санитара и тихонько охнул. В темноте пустые глазницы казались черными кляксами, оставленными на пожелтевшем пергаменте. Засыхающая кровь испачкала шею и грудь трупа. Безумная гримаса боли навсегда застыла на лице Чуковски. Горман осторожно опустил тело напарника и, словно тень, выскользнул из палаты. Оглядываясь по сторонам, он перехватил поудобнее дубинку, и побежал вдоль коридора…
5.
Анна сидела на пролете, между этажами, облокотившись о холодный кафель стены. Прошло полчаса (если время имеет значение), с того момента, как она, словно сомнамбула, вышла из палаты, оставив там умирающего санитара. Ей нужно было спрятаться, забиться в укромный уголок, чтобы предастся размышлениям о прошлом, будущем и настоящем.
(Давай подумаем вместе, крошка)
В связке, до сей поры висящей на поясе Чуковски, нашелся ключ, который открывал дверь напротив. Анна спустилась по ступенькам запасной лестницы (до этого момента она не отдавала отчета в своих поступках, действуя, словно автомат со сломанной программой, и уж тем более она не знала, что скрывалось за дверью напротив), не забыв запереть за собой. Ей было не по себе.
Тонкий, противный, как комариный укус, голос звенел в голове, что-то рассказывая, захлебываясь от нетерпения. Когда Анна спускалась по ступенькам, ее вырвало желчью и кровью (похоже, старик Чуковски не надолго задержался в тебе, крошка… ) Пыльные стены, некогда крашеные в зеленоватый цвет, испачкали кровавые потеки рвоты.
Помимо всего она чувствовала неприятную тяжесть в животе, который надувался на глазах, словно она проглотила упаковку пивных дрожжей. Анна погладила округлившийся живот, и почувствовала неприятный зуд в груди. Проведя руками, она поняла, что ощущает, как набухли соски. Тупое отчаяние навалилось тяжелым гнетом, сминая, прижимая к грязному, давно не мытому, полу. Судороги прошли по телу, снизу вверх. Мышцы живота напряглись, словно пытаясь вытолкнуть что-то из чрева.
Анна устроилась поудобнее, широко расставив налившиеся бедра. И приготовилась ждать. Сколько потребуется.
(Хей-Бо, Анна. Хей-БО и Чеззет… )
Серая осень просочилась в ее мысли, изменяясь, перетекая мутными каплями, направляя, погружая в глубокий сон…
Где-то, этажом ниже, Горман спускался по щербатым ступенькам, спеша к своему шефу, чтобы доложить о случившемся с напарником. Там же, на первом этаже, медицинская сестра Вера, дочитывала старый потрепанный женский роман, о смелых рыцарях и прекрасных дамах, с трудом удерживаясь от того, чтобы не последовать в страну грез, прямиком в ночной кошмар Анны, чтобы встретиться лицом к лицу с доктором Бо.
(Хей-хо, хей-хо, а парень этот — я)))
Темнота скрыла все ощущения, украла боль и ужас, сладкая дрема вышла из тени, еще больше окутывая старую лечебницу, чтобы никто не смог помешать
А в голове Анны раздался неприятный тихий голос.
Страница 39 из 87
