Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Добавить в моё избранное
298 мин, 7 сек 18913
Держи глаза и уши открытыми, чтобы видеть то, что должна видеть, чтобы слышать то, что должна слышать…
Тьма будет с тобой. Тьма будет в тебе. Ты будешь во тьме.
Тьма станет твоим спутником (и союзником) — верным другом.
Не бойся Анна — твое время еще не пришло.
Тьма пребудет с тобой.
И осень, и дождь, и ветер.
И Бо.
Считай до девятнадцати крошка, и мир примет тебя такой, какая ты есть. Начни с конца, чтобы придти к началу. Пусть смерть придет на смену рождению.
(Обратный отчет)
Чеззет…
6.
Вера молилась, став на колени, сжимая в руках, маленький, дешевый крестик. Молилась, ибо чувствовала своим маленьким разумом (твой ай-кью, крошка недостаточно высок, чтобы быть доктором, но вполне достаточен для того, чтобы тихонько постанывать, когда я вхожу в тебя — шептал Марфин, загоняя в нее свой омерзительный отросток) что скоро придет время перемен. Больших перемен. Огромных перемен.
— Господи… — еле слышный шепот Веры разгонял тишину, чтобы осесть где-то в темных уголках комнаты, неясным, тихим эхом. Отголосками молитвы…
Она работала здесь уже достаточно долго (вполне достаточно, чтобы Марфин знал тебя как облупленную, не так ли Вера?), чтобы привыкнуть к чужой боли. К чужому страху. Тем более что для нее было достаточно своей боли. Своего страха.
(Страх и ужас… )
Обычно Марфин приходил ночью. Сразу после того, как санитары совершали первый обход больницы. Он тихонько царапал дверь, словно шелудивый кот, поздно вернувшийся домой из сладких объятий прелестных кошечек.
Тихий, неприятный звук.
(Скреб-поскреб)
Она открывала дверь, впуская доктора, который тенью просачивался в ее кабинет. Все готово, солнышко. Сам процесс соития проходил каждый раз по заведенному порядку. Она расстилала белую простыню на рабочем столе, и ложилась спиной к доктору, поднимала юбку. Марфин пристраивался сзади, снимая с нее трусики своими дрожащими руками (Вера каждый раз вздрагивала, когда доктор прикасался к ней своими пальцами — словно лапки паука, который окутывает жертву коконом, чтобы высосать жизнь, не спеша — капля за каплей).
Вера смотрела прямо перед собой, отставив зад, рассматривая в тоскливом ожидании, косые тени, рисующие на покрашенной поверхности стен причудливые, непонятные рисунки.
Кончив, Марфин некоторое время находился в ней, обессилено прижимаясь к спине, целуя шею, покусывая мочку уха.
(Вот и вся любовь детка… )
Любовь-морковь. Сука-любовь. Любовь ураган. Хрустальные детские мечты Веры, вдребезги разбились о грязную кирпичную стену жизни. Серые будни осенней тоской ложились на плечи, вдавливая в грязь бытия. Где-то жизнь блестела драгоценными каплями изумрудной росы, оседая на волосах и прекрасных телах счастливых обладателей удачи. Дорогие машины и меха, взамен блеклой, зеленой краски на плохо оштукатуренных стенах, отдых на лучших курортах, взамен дежурств ночью, в пропахшей мочой и лекарствами, психбольнице, в богом забытом месте.
(Такое трогательное, фурацилиновое счастье.)
Признания в любви, и безрадостное совокупление на покосившемся от старости столе. Нежные ласки любимого человека и стекающая по бедрам сперма доктора Марфина.
(Все для тебя, любимая, все только для тебя… )
Пятнадцать минут на все, запереть за доктором дверь, и тихонько плакать, рассматривая висящие на стене плакаты, которые напоминают о пользе гигиены, и ужасах отвратительных болезней, передаваемых половым путем.
Пыльные стеклянные шары на потолке навевали мысли о проходящей суете. Вера представляла, как однажды время свернется, словно змея, поедающая свой хвост, и она целую вечность будет лежать на столе, тупо рассматривая рисунки теней, отблески инструментов в стеклянных шкафчиках, слыша сзади натужное пыхтение Марфина.
(Этот ублюдок будет раздирать тебя изнутри, пытаясь кончить… )
— Почему бы тебе, не взять в руки скальпель, и не отрезать его маленький Хей-Бо?
Вера встрепенулась, услышав в голове чужой, посторонний голос. Этот голос проник в ее мысли, разбросал их в стороны, оставив только одну:
(И это хорошая мысль, детка)
— Отрезать его сраный Хей-Бо.
Люстра на потолке погасла, комната погрузилась в темноту. Вера на ощупь открыла ящик стола (да-да, того самого стола… ), и вытащила огарок свечи. Там же в ящике, нашлась коробка спичек.
Вера чиркнула спичкой, и заворожено уставилась на мерцающий зеленоватым светом огонек. Поставила свечу в пустой стакан и торопливо, пока не погасла спичка, зажгла короткий, почерневший фитиль.
Свеча, тихонько потрескивая, осветила неровным светом комнату, отвоевав небольшое пространство у наступившей тьмы.
Царицы Тьмы…
Вера опустила руки, шкафчики с лекарствами, стоящие у стены поплыли куда-то вбок, потолок закружился, вызывая тошноту.
Тьма будет с тобой. Тьма будет в тебе. Ты будешь во тьме.
Тьма станет твоим спутником (и союзником) — верным другом.
Не бойся Анна — твое время еще не пришло.
Тьма пребудет с тобой.
И осень, и дождь, и ветер.
И Бо.
Считай до девятнадцати крошка, и мир примет тебя такой, какая ты есть. Начни с конца, чтобы придти к началу. Пусть смерть придет на смену рождению.
(Обратный отчет)
Чеззет…
6.
Вера молилась, став на колени, сжимая в руках, маленький, дешевый крестик. Молилась, ибо чувствовала своим маленьким разумом (твой ай-кью, крошка недостаточно высок, чтобы быть доктором, но вполне достаточен для того, чтобы тихонько постанывать, когда я вхожу в тебя — шептал Марфин, загоняя в нее свой омерзительный отросток) что скоро придет время перемен. Больших перемен. Огромных перемен.
— Господи… — еле слышный шепот Веры разгонял тишину, чтобы осесть где-то в темных уголках комнаты, неясным, тихим эхом. Отголосками молитвы…
Она работала здесь уже достаточно долго (вполне достаточно, чтобы Марфин знал тебя как облупленную, не так ли Вера?), чтобы привыкнуть к чужой боли. К чужому страху. Тем более что для нее было достаточно своей боли. Своего страха.
(Страх и ужас… )
Обычно Марфин приходил ночью. Сразу после того, как санитары совершали первый обход больницы. Он тихонько царапал дверь, словно шелудивый кот, поздно вернувшийся домой из сладких объятий прелестных кошечек.
Тихий, неприятный звук.
(Скреб-поскреб)
Она открывала дверь, впуская доктора, который тенью просачивался в ее кабинет. Все готово, солнышко. Сам процесс соития проходил каждый раз по заведенному порядку. Она расстилала белую простыню на рабочем столе, и ложилась спиной к доктору, поднимала юбку. Марфин пристраивался сзади, снимая с нее трусики своими дрожащими руками (Вера каждый раз вздрагивала, когда доктор прикасался к ней своими пальцами — словно лапки паука, который окутывает жертву коконом, чтобы высосать жизнь, не спеша — капля за каплей).
Вера смотрела прямо перед собой, отставив зад, рассматривая в тоскливом ожидании, косые тени, рисующие на покрашенной поверхности стен причудливые, непонятные рисунки.
Кончив, Марфин некоторое время находился в ней, обессилено прижимаясь к спине, целуя шею, покусывая мочку уха.
(Вот и вся любовь детка… )
Любовь-морковь. Сука-любовь. Любовь ураган. Хрустальные детские мечты Веры, вдребезги разбились о грязную кирпичную стену жизни. Серые будни осенней тоской ложились на плечи, вдавливая в грязь бытия. Где-то жизнь блестела драгоценными каплями изумрудной росы, оседая на волосах и прекрасных телах счастливых обладателей удачи. Дорогие машины и меха, взамен блеклой, зеленой краски на плохо оштукатуренных стенах, отдых на лучших курортах, взамен дежурств ночью, в пропахшей мочой и лекарствами, психбольнице, в богом забытом месте.
(Такое трогательное, фурацилиновое счастье.)
Признания в любви, и безрадостное совокупление на покосившемся от старости столе. Нежные ласки любимого человека и стекающая по бедрам сперма доктора Марфина.
(Все для тебя, любимая, все только для тебя… )
Пятнадцать минут на все, запереть за доктором дверь, и тихонько плакать, рассматривая висящие на стене плакаты, которые напоминают о пользе гигиены, и ужасах отвратительных болезней, передаваемых половым путем.
Пыльные стеклянные шары на потолке навевали мысли о проходящей суете. Вера представляла, как однажды время свернется, словно змея, поедающая свой хвост, и она целую вечность будет лежать на столе, тупо рассматривая рисунки теней, отблески инструментов в стеклянных шкафчиках, слыша сзади натужное пыхтение Марфина.
(Этот ублюдок будет раздирать тебя изнутри, пытаясь кончить… )
— Почему бы тебе, не взять в руки скальпель, и не отрезать его маленький Хей-Бо?
Вера встрепенулась, услышав в голове чужой, посторонний голос. Этот голос проник в ее мысли, разбросал их в стороны, оставив только одну:
(И это хорошая мысль, детка)
— Отрезать его сраный Хей-Бо.
Люстра на потолке погасла, комната погрузилась в темноту. Вера на ощупь открыла ящик стола (да-да, того самого стола… ), и вытащила огарок свечи. Там же в ящике, нашлась коробка спичек.
Вера чиркнула спичкой, и заворожено уставилась на мерцающий зеленоватым светом огонек. Поставила свечу в пустой стакан и торопливо, пока не погасла спичка, зажгла короткий, почерневший фитиль.
Свеча, тихонько потрескивая, осветила неровным светом комнату, отвоевав небольшое пространство у наступившей тьмы.
Царицы Тьмы…
Вера опустила руки, шкафчики с лекарствами, стоящие у стены поплыли куда-то вбок, потолок закружился, вызывая тошноту.
Страница 41 из 87
