Джим Харрисон, двухметровый рыжеволосый гигант, не любил глупых шуток, да, по правде сказать, и умных тоже. Все жители городка, в котором мы с женой недавно обосновались, обходили Джима стороной, а приезжие, которые изредка навещали это Богом забытое место, едва завидев его массивную фигуру, брали ноги в руки и, дабы не рисковать, убирались восвояси. А увидеть его можно было часто: не обремененный заботами о хлебе насущном, он только тем и занимался, что бесцельно слонялся по улицам…
Добавить в моё избранное
227 мин, 53 сек 10527
Освещенный холл гостиницы. Снующие взад и вперед мужчины и женщины. То и дело открывающиеся и закрывающиеся двери лифта. Швейцар-мулат на входе. Льющаяся вперемешку с английской иностранная речь. Фонтан, великолепный фонтан в центре зала. Я чувствую, как брызги его стучат по поверхности полиэтиленового пакета, в котором я сейчас нахожусь. Я вижу это все совершенно отчетливо через образовавшуюся щель так, как если бы я был тем, кем был всегда на протяжении всей своей жизни, а не свалявшимся куском какого-то загустевшего дерьма. Во мне, точно в колбе, все теснее и теснее переплетаются два дотоле мне мало знакомых начала — нафтеновая и пальмитиновая кислоты. Зловещий и совершенно здесь неуместный запах бензина не дает мне покоя. Я чувствую, что вскоре произойдет что-то непоправимое, чему я буду первопричиной, но не могу понять, что именно.
И вдруг через несколько секунд меня осеняет: конечно же, этот запах бензина, эти алюминиевые соли, используемые в качестве порошка-загустителя… Ведь это не что иное, как напалм… жуткая огнедышащая смертоносная смесь, хорошо прилипающая к поражаемым объектам. Какое-то мгновение — и все эти красивые и респектабельные мужчины и женщины, впрочем как и все остальные предметы, превратятся в пылающие горловины доменных печей. И только фонтан, возле которого я сейчас лежу, возможно, не пересохнет, а останется единственным в живых свидетелем моего очередного преступления. Мне хочется закричать — не для того, чтобы предупредить этих людей об опасности, но для того, чтобы, чванливые, они хотя бы за несколько секунд до смерти обратили внимание на того, кого они всю жизнь обходили стороной, и на чью долю выпала теперь, волей случая, роль портье, открывающего перед ними дверь, ведущую в бесконечные лабиринты царства теней. Но я не умею, сейчас я не умею кричать. Сейчас я умею только… умею только воспламеняться…
— На этот раз, Стенли, ты превзошел все мои ожидания!
— Да, но я до сих пор не понимаю, как мог превратиться в это всепожирающее пламя? И потом — все эти мечущиеся внутри меня мужчины и женщины и этот огонь? Мне показалось, что я уже в аду или точнее, что сам я и есть ад!
— Ты не так далек от истины, мой друг! Ад так же ярок, как и рай. Там нет ни теней, ни красок. Там очень много огня. Только огонь этот особого рода. Это огонь без пламени. Не знаю, поймешь ли ты меня, но это — именно огонь без пламени. Это некое вечное всепроникающее свечение, такое же легкое и расслабляющее, как холод Вечности. Гореть в аду — значит, встроиться в бесконечный ряд этого великого свечения. А это, в свою очередь, означает умение проходить сквозь стены, видеть невидимое, освещать самые темные стороны самых темных закоулков, событий и душ. Как не бывает дыма без огня, так бывает огонь без пламени. Как не бывает следствия без причины, так бывает причина без следствия. В вашей суетной человеческой жизни, в вашем ограниченном пространстве и скоротечном времени за причиной всегда — пусть и через очень длительный промежуток — неотвратимо наступает следствие.
Здесь же, в царстве теней, невидимых из-за потустороннего свечения человеческим глазом, причина и следствие не могут не совпадать друг с другом. В застывшем моменте времени, как бы далеко ни отстояло следствие от причины, оно не может с ней не совпадать. Иными словами, в моем царстве не существует следствий, в моем царстве есть только первопричины. Поэтому ты и превратился, как тебе показалось, в сущий ад…
— Но почему? Я что-то не до конца понимаю!
— Потому что ад находится не на небесах, а в твоем сердце! И ты, постепенно сгорая, точно так же, как и тобою убиенные, прокладываешь туда дорогу. И ты заслуживаешь, ты действительно заслуживаешь того, чтобы превратиться в фотон адского свечения и навеки обосноваться в этой великой и могущественной тишине.
— Но я… я…
— Ты боишься, Стенли?
— Нет, мой Повелитель? Просто я хотел напомнить о том…
— Что и я тебе кое-что должен?
— Да, Господин.
— Итак, чего же ты просишь на этот раз?
— На этот раз я бы хотел…
— Смелее!
— Я бы хотел стать национальным героем.
— Признаться, я думал, что, общаясь со мной, ты хоть чуточку станешь умнее… Разве тебе уже не нужны женщины?
— Нет, Повелитель!
— Тогда возьми деньги. Поверь, я предлагаю тебе самое дорогое, что у меня есть.
— Нет-нет, я долго думал об этом, сейчас меня интересует только одно — слава!
— Что ж! Этот пустяк я подарю тебе так же легко, как земные цари даруют порой помилование самым отпетым преступникам. Слава есть пыль, затромбовавшая извилины наименее одаренной части человечества, на которой хорошо просматриваются следы наиболее одаренной части. А пыль, как известно, ничего не стоит…
Трехчасовые переговоры с террористами, взявшими заложников, не дали никаких результатов. Я взял рацию и попросил разрешения высшего командования начать штурм здания.
И вдруг через несколько секунд меня осеняет: конечно же, этот запах бензина, эти алюминиевые соли, используемые в качестве порошка-загустителя… Ведь это не что иное, как напалм… жуткая огнедышащая смертоносная смесь, хорошо прилипающая к поражаемым объектам. Какое-то мгновение — и все эти красивые и респектабельные мужчины и женщины, впрочем как и все остальные предметы, превратятся в пылающие горловины доменных печей. И только фонтан, возле которого я сейчас лежу, возможно, не пересохнет, а останется единственным в живых свидетелем моего очередного преступления. Мне хочется закричать — не для того, чтобы предупредить этих людей об опасности, но для того, чтобы, чванливые, они хотя бы за несколько секунд до смерти обратили внимание на того, кого они всю жизнь обходили стороной, и на чью долю выпала теперь, волей случая, роль портье, открывающего перед ними дверь, ведущую в бесконечные лабиринты царства теней. Но я не умею, сейчас я не умею кричать. Сейчас я умею только… умею только воспламеняться…
— На этот раз, Стенли, ты превзошел все мои ожидания!
— Да, но я до сих пор не понимаю, как мог превратиться в это всепожирающее пламя? И потом — все эти мечущиеся внутри меня мужчины и женщины и этот огонь? Мне показалось, что я уже в аду или точнее, что сам я и есть ад!
— Ты не так далек от истины, мой друг! Ад так же ярок, как и рай. Там нет ни теней, ни красок. Там очень много огня. Только огонь этот особого рода. Это огонь без пламени. Не знаю, поймешь ли ты меня, но это — именно огонь без пламени. Это некое вечное всепроникающее свечение, такое же легкое и расслабляющее, как холод Вечности. Гореть в аду — значит, встроиться в бесконечный ряд этого великого свечения. А это, в свою очередь, означает умение проходить сквозь стены, видеть невидимое, освещать самые темные стороны самых темных закоулков, событий и душ. Как не бывает дыма без огня, так бывает огонь без пламени. Как не бывает следствия без причины, так бывает причина без следствия. В вашей суетной человеческой жизни, в вашем ограниченном пространстве и скоротечном времени за причиной всегда — пусть и через очень длительный промежуток — неотвратимо наступает следствие.
Здесь же, в царстве теней, невидимых из-за потустороннего свечения человеческим глазом, причина и следствие не могут не совпадать друг с другом. В застывшем моменте времени, как бы далеко ни отстояло следствие от причины, оно не может с ней не совпадать. Иными словами, в моем царстве не существует следствий, в моем царстве есть только первопричины. Поэтому ты и превратился, как тебе показалось, в сущий ад…
— Но почему? Я что-то не до конца понимаю!
— Потому что ад находится не на небесах, а в твоем сердце! И ты, постепенно сгорая, точно так же, как и тобою убиенные, прокладываешь туда дорогу. И ты заслуживаешь, ты действительно заслуживаешь того, чтобы превратиться в фотон адского свечения и навеки обосноваться в этой великой и могущественной тишине.
— Но я… я…
— Ты боишься, Стенли?
— Нет, мой Повелитель? Просто я хотел напомнить о том…
— Что и я тебе кое-что должен?
— Да, Господин.
— Итак, чего же ты просишь на этот раз?
— На этот раз я бы хотел…
— Смелее!
— Я бы хотел стать национальным героем.
— Признаться, я думал, что, общаясь со мной, ты хоть чуточку станешь умнее… Разве тебе уже не нужны женщины?
— Нет, Повелитель!
— Тогда возьми деньги. Поверь, я предлагаю тебе самое дорогое, что у меня есть.
— Нет-нет, я долго думал об этом, сейчас меня интересует только одно — слава!
— Что ж! Этот пустяк я подарю тебе так же легко, как земные цари даруют порой помилование самым отпетым преступникам. Слава есть пыль, затромбовавшая извилины наименее одаренной части человечества, на которой хорошо просматриваются следы наиболее одаренной части. А пыль, как известно, ничего не стоит…
Трехчасовые переговоры с террористами, взявшими заложников, не дали никаких результатов. Я взял рацию и попросил разрешения высшего командования начать штурм здания.
Страница 35 из 66
