Конец света так и не наступил. Свет не кончался. Кончались тепло и газ, электричество и водопровод, но кончались они столько раз, по отдельности и вместе, что принимать это суетное мельтешение за столь величественное действо, как Конец Света — было бы просто свинством, неуважительным быдлячьим свинством по отношению к Глубокоуважаемому. Кто такой Глубокоуважаемый?
Добавить в моё избранное
240 мин, 24 сек 13475
Милиция сама не верит, что она есть — вон, смотри, сваливает — и действительно, участковый бочком выбирался из толпы. Никто на него и не смотрел.
— Ты никуда не пойдёшь! — раздельно выговаривая каждое слово, произнесла Наташка.
— То есть как не пойду? Если я сегодня не пойду — завтра они тебя так. И кого угодно, на выбор!
— Не пущу и всё!
— Да пойми ты, нельзя! Они тогда вообще ни во что нас ставить не будут, просто ходить и резать! И Машка мне тоже не чужая была — что, вот так взять и забыть?
— Ты что, не понимаешь? Они же специально сделали, чтобы вы толпой все побежали, как бараны! Какой убийца будет записки оставлять, да ещё с подписью? И со стихами этими — ты много от них стихов слышал вообще?
— Так, молодёжь, а ну тихо! — Алексий вроде бы отечески приобнял их, но сдавил жёстко — думаешь ты умная? Так найди ума промолчать! Коню ясно, что провокация. А вот какой конёк-горбунок мне нашепчет, что они там задумали, а?
— Командир, а давай их ко мне? Пригодятся — вмешался Андрей. Пацан вроде порулить не дурак, и девка с понятием.
— Да, пожалуй… Василий, отдашь бойца? Про девку не спрашиваю, так знаю, не отдал бы, да не твоя — не забыл поддеть первого сотника Алексий.
— Забирай. И девку забирай, я ориентацию сменил — с непроницаемым видом буркнул сотник.
— Это как?
— Да Самеда хочу, вот прямо кюшати нэ могу!
Столпившиеся вокруг побратимы дружно заржали.
— Он, может, такой же Самед, как я Пушкин — заметил Андрей
— А ты с ним что, детей крестить собрался?
— Ну, мало ли как ты его хочешь.
— Не мало, ой как не мало… — задумчиво протянул Василий.
— В общем, всем разойтись, не отсвечивать. В восемь вечера сотников и десятников жду в клубе, побеседуем — резюмировал Алексий, и отбыл.
Тётя Лена за неимением водки разливала наличествовавший портвейн, всем, кто подходил помянуть Машу, и сама напилась буквально в стельку. Наташка тоже не отставала — хотя до закалённой в боях с зелёным змием хозяйки ей было далеко, но она пила и пила, пока Сергий чуть ли не силой утащил её домой. Сама она уходить не хотела, но подчинилась легко и даже охотно — не хотела встречаться с Машкиной матерью.
Толпа на площади не убывала. Кто-то расходился по домам, но приходили новые и новые жители. Никто на трибуну не лез, речи не толкал, вполголоса друг другу передавали жуткую новость. Как пришла мать, как выносили тело — Сергий не видел, он в это время сидел у кровати «отрубившейся» подруги, гладил её по голове и сам едва не плакал от самого страшного мужского страха — страха бессилия. Жалел, что не нажрался вуматень сам, но в наташкином доме спиртного не было, или он не знал где, а оставить её было не только невместно, но и боязно — случаи смерти пьяных, захлебнувшихся во сне, были в посёлке нередки. Только к вечеру, когда её немного попустило, а главное — вернулась с работы Наташкина мать, он вышел на улицу. Пить уже не хотелось, хотелось действовать. Ноги сами понесли к«клубу», где скоро должны были встречаться командиры. На совещание его не приглашали, но никто не запрещал посидеть снаружи. Как оказалось — не ему одному пришла такая мысль, вокруг ничейного дома с кое-как залатанной крышей колыхалось море голов — и стриженых, и нет.
Наташка, вечер 3.08, посёлок, белая сторона
К вечеру она более-менее пришла в себя. В голове гудело и руки подрагивали, но тяжёлое портвейновое опьянение прошло. Мать поила её травяным чаем и несла какую-то пургу — про всё и сразу. Девушка не пыталась её оборвать, понимая, что та для неё старается, заговаривает. Так и сидели в сгущающихся сумерках напротив друг друга мать и дочь, не решаясь говорить о том, что их действительно волновало сейчас. Да и что говорить? Обе не знали, как жить дальше.
На ноги их поднял тяжёлый раскат взрыва. Не далёкий гром заокеанского вулкана, а близкий и злой хлопок, от которого задребезжали стёкла и посуда.
— Не пущу! — мгновенно сообразила мать, загораживая выход
— Не пустишь в дверь — уйду в окно. — Наташка не собиралась спорить.
— Я с тобой — сдалась мать, понимая, что та не отступит.
Так и пошли вдвоём, схватив бесполезные, но придающие хоть какую-то уверенность топорик для разделки мяса и кусок оставшейся от ремонта водопроводной трубы. Из дома трудно было понять, где рвануло, но на улице было уже полно народу, все в одну сторону, да и зарево начало разгораться — со стороны клуба, как Наташка уже догадалась. Она не знала, куда пошёл Сергий, но подозревала, что все как раз там и собрались. И чёрные — тоже подозревали. И сделали сюрприз — никому ж не приходило в голову охранять развалюху.
На пожарище было людно. Взрыв вывернул угол дома, из пролома и выбитых окон рвалось пламя, уже захватывая крышу. В стороне, над чьими-то разложенными по траве телами, суетилась Маргарита Иосифовна, последний медработник из закрытой больнички.
— Ты никуда не пойдёшь! — раздельно выговаривая каждое слово, произнесла Наташка.
— То есть как не пойду? Если я сегодня не пойду — завтра они тебя так. И кого угодно, на выбор!
— Не пущу и всё!
— Да пойми ты, нельзя! Они тогда вообще ни во что нас ставить не будут, просто ходить и резать! И Машка мне тоже не чужая была — что, вот так взять и забыть?
— Ты что, не понимаешь? Они же специально сделали, чтобы вы толпой все побежали, как бараны! Какой убийца будет записки оставлять, да ещё с подписью? И со стихами этими — ты много от них стихов слышал вообще?
— Так, молодёжь, а ну тихо! — Алексий вроде бы отечески приобнял их, но сдавил жёстко — думаешь ты умная? Так найди ума промолчать! Коню ясно, что провокация. А вот какой конёк-горбунок мне нашепчет, что они там задумали, а?
— Командир, а давай их ко мне? Пригодятся — вмешался Андрей. Пацан вроде порулить не дурак, и девка с понятием.
— Да, пожалуй… Василий, отдашь бойца? Про девку не спрашиваю, так знаю, не отдал бы, да не твоя — не забыл поддеть первого сотника Алексий.
— Забирай. И девку забирай, я ориентацию сменил — с непроницаемым видом буркнул сотник.
— Это как?
— Да Самеда хочу, вот прямо кюшати нэ могу!
Столпившиеся вокруг побратимы дружно заржали.
— Он, может, такой же Самед, как я Пушкин — заметил Андрей
— А ты с ним что, детей крестить собрался?
— Ну, мало ли как ты его хочешь.
— Не мало, ой как не мало… — задумчиво протянул Василий.
— В общем, всем разойтись, не отсвечивать. В восемь вечера сотников и десятников жду в клубе, побеседуем — резюмировал Алексий, и отбыл.
Тётя Лена за неимением водки разливала наличествовавший портвейн, всем, кто подходил помянуть Машу, и сама напилась буквально в стельку. Наташка тоже не отставала — хотя до закалённой в боях с зелёным змием хозяйки ей было далеко, но она пила и пила, пока Сергий чуть ли не силой утащил её домой. Сама она уходить не хотела, но подчинилась легко и даже охотно — не хотела встречаться с Машкиной матерью.
Толпа на площади не убывала. Кто-то расходился по домам, но приходили новые и новые жители. Никто на трибуну не лез, речи не толкал, вполголоса друг другу передавали жуткую новость. Как пришла мать, как выносили тело — Сергий не видел, он в это время сидел у кровати «отрубившейся» подруги, гладил её по голове и сам едва не плакал от самого страшного мужского страха — страха бессилия. Жалел, что не нажрался вуматень сам, но в наташкином доме спиртного не было, или он не знал где, а оставить её было не только невместно, но и боязно — случаи смерти пьяных, захлебнувшихся во сне, были в посёлке нередки. Только к вечеру, когда её немного попустило, а главное — вернулась с работы Наташкина мать, он вышел на улицу. Пить уже не хотелось, хотелось действовать. Ноги сами понесли к«клубу», где скоро должны были встречаться командиры. На совещание его не приглашали, но никто не запрещал посидеть снаружи. Как оказалось — не ему одному пришла такая мысль, вокруг ничейного дома с кое-как залатанной крышей колыхалось море голов — и стриженых, и нет.
Наташка, вечер 3.08, посёлок, белая сторона
К вечеру она более-менее пришла в себя. В голове гудело и руки подрагивали, но тяжёлое портвейновое опьянение прошло. Мать поила её травяным чаем и несла какую-то пургу — про всё и сразу. Девушка не пыталась её оборвать, понимая, что та для неё старается, заговаривает. Так и сидели в сгущающихся сумерках напротив друг друга мать и дочь, не решаясь говорить о том, что их действительно волновало сейчас. Да и что говорить? Обе не знали, как жить дальше.
На ноги их поднял тяжёлый раскат взрыва. Не далёкий гром заокеанского вулкана, а близкий и злой хлопок, от которого задребезжали стёкла и посуда.
— Не пущу! — мгновенно сообразила мать, загораживая выход
— Не пустишь в дверь — уйду в окно. — Наташка не собиралась спорить.
— Я с тобой — сдалась мать, понимая, что та не отступит.
Так и пошли вдвоём, схватив бесполезные, но придающие хоть какую-то уверенность топорик для разделки мяса и кусок оставшейся от ремонта водопроводной трубы. Из дома трудно было понять, где рвануло, но на улице было уже полно народу, все в одну сторону, да и зарево начало разгораться — со стороны клуба, как Наташка уже догадалась. Она не знала, куда пошёл Сергий, но подозревала, что все как раз там и собрались. И чёрные — тоже подозревали. И сделали сюрприз — никому ж не приходило в голову охранять развалюху.
На пожарище было людно. Взрыв вывернул угол дома, из пролома и выбитых окон рвалось пламя, уже захватывая крышу. В стороне, над чьими-то разложенными по траве телами, суетилась Маргарита Иосифовна, последний медработник из закрытой больнички.
Страница 16 из 66
