Долина Затишья

Поделился опасением, что второй урожай будет в этом году паскудный, поскольку в день солнцестояния ветер был сильный. Гвэйен заметил, что вероятно мужик хотел сказать — скудный. На что великан ответил, что знает, о чем говорит и урожай будет плохим. Затем он поведал о том, что люди нынче злые стали и трактирщик не хочет в долг наливать. А это еще усугубляется недавними дьявольскими событиями. Воистину злое время, по словам мужика, выбрал путник, чтобы навестить Пристанище. Злое время. По ночам бывает, завывают упыри и люди боятся после темноты выходить на улицу. А частенько и могилу разрытую кто-нибудь на кладбище обнаружит. А что творилось в ту страшную ночь, когда волкодлаки всю деревню кишками загадили. Ужас. Ужас один. Никто с тех пор по ночам не выходит. Многие уехали. Хотя бестии по домам не лазили пока, но люди на ночь прочно окна и двери заколачивают, чем могут. Несколько десятков деревенских — в основном, детей и стариков — пропало без вести, поэтому он своего Эмира никуда не выпускает.

— Истинная правда, друг, што времена таперича и так припаскудные для простых людей, как мы. Неведомо, што назревает: все время вести тревожные о каких-нито стычках с дикарями от границ доходят, а мы ж тута рядом совсем — у самой межи, у самого кордона. Вот так-то. Так я и говорю, как влезут варвары в Тиходолье, как лиса в заячью нору, — куда бежать-то? Хоть на горы карабкайся! Да толку…

— Виггерлинги теснят нас с запада — это правда. Но воины из Манорима, Ровайна, Рудэруана и Тиходолья уже направились чтобы удержать пограничье. Кроме того, сотни паладинов разместились в крепостях Доррэнхолд, Торэнгард и Хортвальд. Мы также контролируем устье Прозрачной реки. Так что в глубь наших территорий они не войдут, — успокоил мужика Гвэй.

— Вонна как… Да и давно пора уже укрепить кордоны. А то они там за своими стенами ховаются, эти горожане да знатные, а про нас, землепашцев, поди, и забыли уже… Вспоминают только, когда налоги драть пора приходит…

Гвэйен смолчал.

— А еще и энто на нашу голову, — продолжил крестьянин. — Какие-нито ночные чудища мерзопакостные, порождения чародейства богоотвратного… А у какого ж паршивого вероотступника рука поганая поднялась осквернить святую память наших предков. Знающие толкуют, что зло сгустилось в Тиходолье, и на нас обрушился сам Ба… э-э-э… ран… какой-то…

— Баэрангалор, — поправил его Гвэйен, — демон ночных ужасов.

— Да. Точно. Так ты, видать, знашься на мудрствованиях энтих. Давай выпьем! За… э-э-э… Мудрых. Пущай Богиня их обережет.

Гвэйен поздравил мужика с именинами и выставил ему еще три кружки темного пива. Для поддержания разговора мельком рассказал о том, что, мол, самый обычный путешественник и заехал по пути навестить дальних родственников. Мужик не спрашивал, кого именно; язык и ум у него изрядно заплетались. Но он припомнил, что вначале плохо обошелся с новообретенным лучшим другом и просил не держать на него зла. Гвэй сказал, что не будет. Он, еще уточнив что-то по поводу разрытых могил и той ночи, радушно распрощался с великаном и направился в храм Великой Богини-Матери Гвэйдхэ.

Культовое строение Пристанища со всех сторон окружал роскошный сад. Как и все порядочные храмы всех времен, оно было самым красивым сооружением в деревне. Выстроенный из камня, храм был местами обшит деревянными панелями с резным декором, раскрашенными в яркие краски. На фронтоне была представлена композиция, на которой Богиня в виде красивой обнаженной женщины с длинными распущенными волосами сидит со скрещенными ногами и в левой ладони держит мир в виде зеленой цветущей поляны, а правой заботливо прикрывает его сверху, защищая от хаоса. Женщина сидит по центру, а ее длинные волосы вьются, постепенно превращаясь в растительный орнамент, который и заполняет все остальное место фронтона.

Гвэйен вошел внутрь. Изнутри храм был точно таким же, каким он его помнил, — богато украшенный цветами, пахнущий благовониями. Три молодые служительницы Великой Матери обратили на него свое внимание и скромно поприветствовали легким поклоном, как было положено по обычаю. Он учтиво ответил им медленным кивком головы. В центре стояла статуя Богини Гвэйдхэ. В юности Гвэй всегда любовался ею, когда приходил в храм. Созерцание ее всегда вызывало в нем благоговение, поднимало наверх из душевных глубин самые нежные чувства. Застывшая в плавном полуобороте, она была очень грациозна. Ее образ, исполненный умиротворения и спокойствия, завораживал. Она не смотрела на зрителя, но ему хотелось смотреть на нее.

— Подобно солнцу, вспыхнувшему в темноте ночи, — так любовь Богини светит нам, — мелодичный женский голос пробудил его от нежной задумчивости. — Здравствуй Гвэйен! Приветствую тебя в храме Матери.

Этот голос был очень приятным, мягким, как журчание ручейка в заповедной роще, как тихий шелест листвы.