637 год IV эры, Месяц Второго Урожая, Княжество Тиходолье, северо-западная окраина Объединенных Государств Атномара.
Добавить в моё избранное
185 мин, 32 сек 4696
Открыв двери в спальню супружеской четы Лани, Гвэйен также никого не обнаружил. Здесь пол тоже был припорошен землей, комочки виднелись также и на скомканных покрывалах кровати… На небольшом столике, что стоял в углу комнаты, из глиняной вазы торчал высохший стебель какого-то цветка, а его истлевшие лепестки лежали возле вазы в слое пыли. Возможно этот цветок поставила еще Марания.
Гвэйен подошел к двери, что вела в комнату его бывшей жены. Тяжело вздохнув, он повернул ручку и осторожно толкнул дверь. С жалобным протяжным скрипом она отворилась. Здесь не было ни души. И, похоже, сюда вообще никто не заходил уже целое множество лет. Шторы в комнате Эулики были распахнуты. Через окно вливался яркий солнечный свет, падая на пол и на аккуратно застеленную кровать. Покрывало, некогда бывшее нежно-розовым, за долгие годы выгорело на солнце и стало бледно-желтым. Гвэйен смахнул рукою пыль и присел на кровать. В его груди что-то трепетало, а лицо было печальным… Этот знакомый интерьер пробудил в нем воспоминания, нежные и горькие одновременно… Когда-то, будучи еще юным, он частенько заходил к своей милой Эулике… Бывало, дарил ей букет полевых цветов, а она улыбалась и целовала его за это. Он ее обнимал и ласково прижимал к себе, стройную, чудесную, пахнущую розами, фиалками и полынью… Эулика ставила цветы в вазу. Они сидели здесь вдвоем, в этой комнате, и разговаривали о том и о сем. Она дарила ему свою замечательную улыбку. И он мог бы смотреть на нее вечно, дивную, милую и очаровательную, а яркое солнце искрилось в ее волосах. Чистые небесно-голубые глаза смотрели на него с доверием, теплом и любовью, он нежно сжимал ее ладонь, а ласковый голос любимой наполнял его радостью…
— Эх… Ничто уже не вернется… — прошептал он. — По-другому уже не будет… Никогда…
Рейнджер вздохнул глубоко и тяжко, поднялся и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собою дверь.
То, что он искал, определенно было здесь… Конечно, не именно здесь, на втором этаже обветшалого дома, но этот особняк, определенно, был преддверием… По всему дому — следы… А та дверь, которую они сняли с петель с деревенским великаном, заперта была изнутри. То, что он искал… То, что ему нужно было найти, определенно, откроется за той массивной дверью в конце земляного коридора… Но сначала он хотел взглянуть на лист бумаги, который видел на столе в кабинете старика…
Инквизитор направился туда.
Под стеною, возле окна, на старом письменном столе стояла чернильница с опущенным в нее пером, и лежал исписанный витиеватым неровным почерком лист бумаги. Гвэйен взял его в руки и начал читать.
Между землей и небом, вездесущий, безраздельно господствует упадок.
Семя упадка уже заложено изначально во всем. И только появившись на свет, нечто живое и свежее тут же начинает умирать по мере того, как это семя пускает в нем корни и прорастает, расцветая в конце концов отвратительным цветком глубочайшего растления.
Все в этом мире стремится распасться и исчезнуть, разлететься пылью и пеплом; раствориться в общей аморфной массе хаоса. И пусть явление жизни — это мощное сияние, но отдельная жизнь каждого существа — это всего лишь кратковременная вспышка в бесконечной тьме не-жизни.
Что такое эта жизнь? Чего она стоит? Какой в ней смысл, если в конце концов она неотвратимо обрывается: и что тогда имеет значение? Но еще хуже то, что постепенная деградация подводит существо к этой кульминации самым безжалостным образом, высасывая силы, убивая энтузиазм, делая тело дряхлым, а разум — утомленным.
Жрицы из Храма говорят, что их молодость и долголетие дарует им Богиня за доброту и чистоту помыслов. Может быть это и так. Но я никогда не отличался ни первым, ни последним. Мой характер всегда вел меня другою дорогой.
Свой же путь нашел я и в достижении не ограниченного естественной смертью долголетия. Как великие чернокнижники древности, я изменил свой разум учением, а тело — магией; я насытился ядом, который навсегда удержит меня на тонкой грани между жизнью и смертью.
Пребывая в промежуточном состоянии, я — ни то, ни другое; ни живой, ни мертвый…
Гвэйен спрятал лист в один из карманов на своем поясе.
Спустившись вниз и пройдя по узкому проходу между земляными нагромождениями, рейнджер вновь оказался перед тяжелой дверью со сложным сквозным замком. Это здорово его задержало, но, изрядно поковырявшись отмычками в замочной скважине и, наконец, услышав заветные щелчки, он таки сумел открыть эту дверь.
Инквизитор спустился по ступенькам. Он рассчитывал увидеть здесь те особые книги, которые так берег его тесть. Но, войдя в подвал, никаких стеллажей Гвэйен не обнаружил — там было все то же самое, что и наверху, — только узкий проход посреди насыпей земли.
Дойдя до места, где должен был упереться в стену, он, уже не особо удивляясь, двинулся дальше через пробитый в стене проход. Дальше был плавный спуск вниз.
Гвэйен подошел к двери, что вела в комнату его бывшей жены. Тяжело вздохнув, он повернул ручку и осторожно толкнул дверь. С жалобным протяжным скрипом она отворилась. Здесь не было ни души. И, похоже, сюда вообще никто не заходил уже целое множество лет. Шторы в комнате Эулики были распахнуты. Через окно вливался яркий солнечный свет, падая на пол и на аккуратно застеленную кровать. Покрывало, некогда бывшее нежно-розовым, за долгие годы выгорело на солнце и стало бледно-желтым. Гвэйен смахнул рукою пыль и присел на кровать. В его груди что-то трепетало, а лицо было печальным… Этот знакомый интерьер пробудил в нем воспоминания, нежные и горькие одновременно… Когда-то, будучи еще юным, он частенько заходил к своей милой Эулике… Бывало, дарил ей букет полевых цветов, а она улыбалась и целовала его за это. Он ее обнимал и ласково прижимал к себе, стройную, чудесную, пахнущую розами, фиалками и полынью… Эулика ставила цветы в вазу. Они сидели здесь вдвоем, в этой комнате, и разговаривали о том и о сем. Она дарила ему свою замечательную улыбку. И он мог бы смотреть на нее вечно, дивную, милую и очаровательную, а яркое солнце искрилось в ее волосах. Чистые небесно-голубые глаза смотрели на него с доверием, теплом и любовью, он нежно сжимал ее ладонь, а ласковый голос любимой наполнял его радостью…
— Эх… Ничто уже не вернется… — прошептал он. — По-другому уже не будет… Никогда…
Рейнджер вздохнул глубоко и тяжко, поднялся и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собою дверь.
То, что он искал, определенно было здесь… Конечно, не именно здесь, на втором этаже обветшалого дома, но этот особняк, определенно, был преддверием… По всему дому — следы… А та дверь, которую они сняли с петель с деревенским великаном, заперта была изнутри. То, что он искал… То, что ему нужно было найти, определенно, откроется за той массивной дверью в конце земляного коридора… Но сначала он хотел взглянуть на лист бумаги, который видел на столе в кабинете старика…
Инквизитор направился туда.
Под стеною, возле окна, на старом письменном столе стояла чернильница с опущенным в нее пером, и лежал исписанный витиеватым неровным почерком лист бумаги. Гвэйен взял его в руки и начал читать.
Между землей и небом, вездесущий, безраздельно господствует упадок.
Семя упадка уже заложено изначально во всем. И только появившись на свет, нечто живое и свежее тут же начинает умирать по мере того, как это семя пускает в нем корни и прорастает, расцветая в конце концов отвратительным цветком глубочайшего растления.
Все в этом мире стремится распасться и исчезнуть, разлететься пылью и пеплом; раствориться в общей аморфной массе хаоса. И пусть явление жизни — это мощное сияние, но отдельная жизнь каждого существа — это всего лишь кратковременная вспышка в бесконечной тьме не-жизни.
Что такое эта жизнь? Чего она стоит? Какой в ней смысл, если в конце концов она неотвратимо обрывается: и что тогда имеет значение? Но еще хуже то, что постепенная деградация подводит существо к этой кульминации самым безжалостным образом, высасывая силы, убивая энтузиазм, делая тело дряхлым, а разум — утомленным.
Жрицы из Храма говорят, что их молодость и долголетие дарует им Богиня за доброту и чистоту помыслов. Может быть это и так. Но я никогда не отличался ни первым, ни последним. Мой характер всегда вел меня другою дорогой.
Свой же путь нашел я и в достижении не ограниченного естественной смертью долголетия. Как великие чернокнижники древности, я изменил свой разум учением, а тело — магией; я насытился ядом, который навсегда удержит меня на тонкой грани между жизнью и смертью.
Пребывая в промежуточном состоянии, я — ни то, ни другое; ни живой, ни мертвый…
Гвэйен спрятал лист в один из карманов на своем поясе.
Спустившись вниз и пройдя по узкому проходу между земляными нагромождениями, рейнджер вновь оказался перед тяжелой дверью со сложным сквозным замком. Это здорово его задержало, но, изрядно поковырявшись отмычками в замочной скважине и, наконец, услышав заветные щелчки, он таки сумел открыть эту дверь.
Инквизитор спустился по ступенькам. Он рассчитывал увидеть здесь те особые книги, которые так берег его тесть. Но, войдя в подвал, никаких стеллажей Гвэйен не обнаружил — там было все то же самое, что и наверху, — только узкий проход посреди насыпей земли.
Дойдя до места, где должен был упереться в стену, он, уже не особо удивляясь, двинулся дальше через пробитый в стене проход. Дальше был плавный спуск вниз.
Страница 41 из 52
