«Веришь в рай — будет тебе рай. Веришь в ад — получишь ад. А если не веришь ни во что, будешь хавать то, что дадут»… Новейший Завет, евангелие от Неизвестного.
Добавить в моё избранное
96 мин, 6 сек 10387
Микроавтобус медленно двинулся по объездному пути мимо горящих огнями окон многоэтажки, вписываясь между рядами припаркованных автомобилей. Парень остановил машину возле металлической сетки, отгораживающей заброшенное здание бывшей школы от парка и включил аварийку.
— Давай, Чудик, — он кивнул в сторону крепыша. — Только быстро.
Крепыш хлопнул по карману, проверяя, на месте ли ампула и скользнул на улицу.
— Три бригады еще набирают, слышал? — Длинный достал из бардачка пачку, выудил сигарету и закурил.
— Слышал.
— Не справляются. — Он помолчал. — У меня братан в погребальной конторе работает. Это ж мы только хищников, в основном, отлавливаем. А вот сколько тихих зверушек в собственных квартирах умирают, ты себе не представляешь. Всех этих змей, пауков, травоядных, да кроликов. Страшно потом на них смотреть, когда трупы привозят. Худые — кожа да кости. Особенно одинокие старики.
— Старики всегда умирают. При чем здесь болезнь?
— Не скажи. Слушай, Брамс, ты никогда не задумывался…
— Нет, — перебил его Брамс, догадываясь, о чем тот хотел спросить. — И тебе не советую.
Длинный хмыкнул.
— Ты был хоть раз в Зверинце?
— Хоть раз в Зверинце были все.
— Знаешь, я думаю, если что… Может, завещание составить на всякий случай? Уж лучше в крематорий, чем туда.
— Лучше свободным по прериям бегать.
— В каком смысле?
— Да в прямом. Как думаешь, выжила бы наша кошечка на свободе, где-нибудь в лесу?
— Я никогда не думал об этом, — пожал плечами Длинный. — А что наши светила говорят по этому поводу?
— Откуда я знаю? Таких экспериментов не было. А вообще, думай об этом поменьше. Если хочешь знать… Но это мое мнение. В первую очередь болеют те, кто слишком много о болезни думает. А если я, а если завтра со мной, — передразнил Брамс. — А может, эти мысли и есть тот вирус, с которого начинается болезнь.
— Ну ты загнул, Брамс.
— Как знать. Болезнь связана с нарушением психики, верно? А мысли? Тоже психика. Вот и думай. Вернее, поменьше думай.
Дверца открылась и крепыш тяжело плюхнулся на сиденье. Тут же, не дожидаясь вопросов, отслюнил зеленых.
Позже, по дороге домой, сидя в электропоезде, Брамс вспомнил, как порхали руки Эллочки, когда она легко касалась его шеи. Сначала промывая ему рану, потом накладывая антисептик. Он все-таки зашел в медпункт. Девушка что-то весело рассказывала, развлекая Брамса, а память его удержала только это порхание. И еще. Ноги Эллочки, оголенные коротким халатиком по самое не балуй. Не ноги. Пожалуй, ножки. Вызывающие. Взывающие к ним — волосатым, грубым. Мужским Рукам. Не при каких условиях Брамс не собирался начинать долгий процесс ухаживания. Все эти цветы-букеты-последние ряды кинозалов… Все это не для него. Одна мысль об этом бесила его. Вот… Если бы быть уверенным, что она уступит, он немыслимо, до дрожи в членах, хотел бы, чтобы все случилось сию минуту. Здесь, в медпункте, на столе. С пуговицами, летящими от разорванного на девичьей груди халата. Со спущенными брюками и этими самыми ножками, лежащими у него на плечах. С запрокинутым от страсти лицом, выкрикивающим мерзкие слова…
Монорельсы, установленные над землей на уровне пятого этажа, несли электропоезд дальше от центра. На мегаполис давно упала ночь. Зажглись уличные фонари, пылали неоном рекламы. Вспыхивали, сливались в огненные разноцветные линии и гасли, последним всплеском возрождаясь в окнах небоскребов. Дальше от центра городской пейзаж менялся. Становились приземистей здания, постепенно погружаясь в полутьму, слабо освещенную огнями, все чаще к монорельсам тянули ветви разросшиеся деревья.
В вагоне было пусто. На соседней лавке сиротливо билась о стенку брошенная кем-то жестяная банка из-под пива.
«Ты обещал нам настоящий рай! А вместо этого что мы получили?»
Брамс оторвал взгляд от банки и снова посмотрел в окно. Зря он позволил Вольфу втянуть себя в ту историю. Ни пять человек, ни десять и ни двадцать не способны перевесить чашу весов. Нюанс заключался в одном слове. Человек. А человеку трудно выступать в одной весовой категории с тем, кто таковым не являлся. А кем являлся? Или… чем? На этот вопрос Брамс ответить пока не мог. И самое необычное заключалось в том, что…
«Каждую ночь убирать чужое дерьмо? Это твой обещанный рай?»
Вот-вот. Самое необъяснимое заключалось в том, что весь рай Здесь, в этом мегаполисе, Брамс променял бы на дерьмо Там. Несмотря на всю болезненность Инициации. Глупо кусать руку, дающую тебе. Вольф решил, что за те страдания, которые он испытал во время Инициации, ему причитается все и сразу. А что если те мучения, которые они прошли, только начало, первая скорость? Вполне логично предположить, что за страшные, но хоть как-то укладывающиеся у тебя в голове муки, ты и получил соответственно.
— Давай, Чудик, — он кивнул в сторону крепыша. — Только быстро.
Крепыш хлопнул по карману, проверяя, на месте ли ампула и скользнул на улицу.
— Три бригады еще набирают, слышал? — Длинный достал из бардачка пачку, выудил сигарету и закурил.
— Слышал.
— Не справляются. — Он помолчал. — У меня братан в погребальной конторе работает. Это ж мы только хищников, в основном, отлавливаем. А вот сколько тихих зверушек в собственных квартирах умирают, ты себе не представляешь. Всех этих змей, пауков, травоядных, да кроликов. Страшно потом на них смотреть, когда трупы привозят. Худые — кожа да кости. Особенно одинокие старики.
— Старики всегда умирают. При чем здесь болезнь?
— Не скажи. Слушай, Брамс, ты никогда не задумывался…
— Нет, — перебил его Брамс, догадываясь, о чем тот хотел спросить. — И тебе не советую.
Длинный хмыкнул.
— Ты был хоть раз в Зверинце?
— Хоть раз в Зверинце были все.
— Знаешь, я думаю, если что… Может, завещание составить на всякий случай? Уж лучше в крематорий, чем туда.
— Лучше свободным по прериям бегать.
— В каком смысле?
— Да в прямом. Как думаешь, выжила бы наша кошечка на свободе, где-нибудь в лесу?
— Я никогда не думал об этом, — пожал плечами Длинный. — А что наши светила говорят по этому поводу?
— Откуда я знаю? Таких экспериментов не было. А вообще, думай об этом поменьше. Если хочешь знать… Но это мое мнение. В первую очередь болеют те, кто слишком много о болезни думает. А если я, а если завтра со мной, — передразнил Брамс. — А может, эти мысли и есть тот вирус, с которого начинается болезнь.
— Ну ты загнул, Брамс.
— Как знать. Болезнь связана с нарушением психики, верно? А мысли? Тоже психика. Вот и думай. Вернее, поменьше думай.
Дверца открылась и крепыш тяжело плюхнулся на сиденье. Тут же, не дожидаясь вопросов, отслюнил зеленых.
Позже, по дороге домой, сидя в электропоезде, Брамс вспомнил, как порхали руки Эллочки, когда она легко касалась его шеи. Сначала промывая ему рану, потом накладывая антисептик. Он все-таки зашел в медпункт. Девушка что-то весело рассказывала, развлекая Брамса, а память его удержала только это порхание. И еще. Ноги Эллочки, оголенные коротким халатиком по самое не балуй. Не ноги. Пожалуй, ножки. Вызывающие. Взывающие к ним — волосатым, грубым. Мужским Рукам. Не при каких условиях Брамс не собирался начинать долгий процесс ухаживания. Все эти цветы-букеты-последние ряды кинозалов… Все это не для него. Одна мысль об этом бесила его. Вот… Если бы быть уверенным, что она уступит, он немыслимо, до дрожи в членах, хотел бы, чтобы все случилось сию минуту. Здесь, в медпункте, на столе. С пуговицами, летящими от разорванного на девичьей груди халата. Со спущенными брюками и этими самыми ножками, лежащими у него на плечах. С запрокинутым от страсти лицом, выкрикивающим мерзкие слова…
Монорельсы, установленные над землей на уровне пятого этажа, несли электропоезд дальше от центра. На мегаполис давно упала ночь. Зажглись уличные фонари, пылали неоном рекламы. Вспыхивали, сливались в огненные разноцветные линии и гасли, последним всплеском возрождаясь в окнах небоскребов. Дальше от центра городской пейзаж менялся. Становились приземистей здания, постепенно погружаясь в полутьму, слабо освещенную огнями, все чаще к монорельсам тянули ветви разросшиеся деревья.
В вагоне было пусто. На соседней лавке сиротливо билась о стенку брошенная кем-то жестяная банка из-под пива.
«Ты обещал нам настоящий рай! А вместо этого что мы получили?»
Брамс оторвал взгляд от банки и снова посмотрел в окно. Зря он позволил Вольфу втянуть себя в ту историю. Ни пять человек, ни десять и ни двадцать не способны перевесить чашу весов. Нюанс заключался в одном слове. Человек. А человеку трудно выступать в одной весовой категории с тем, кто таковым не являлся. А кем являлся? Или… чем? На этот вопрос Брамс ответить пока не мог. И самое необычное заключалось в том, что…
«Каждую ночь убирать чужое дерьмо? Это твой обещанный рай?»
Вот-вот. Самое необъяснимое заключалось в том, что весь рай Здесь, в этом мегаполисе, Брамс променял бы на дерьмо Там. Несмотря на всю болезненность Инициации. Глупо кусать руку, дающую тебе. Вольф решил, что за те страдания, которые он испытал во время Инициации, ему причитается все и сразу. А что если те мучения, которые они прошли, только начало, первая скорость? Вполне логично предположить, что за страшные, но хоть как-то укладывающиеся у тебя в голове муки, ты и получил соответственно.
Страница 17 из 28
