Такой же

Детство всё-таки с ним связано. А потом мне моя бабушка сказала, что дом уже давно продан и там кто-то живёт. Я это узнала совершенно случайно, но всё равно решила сходить туда посмотреть, кто да что. — Вика снова улеглась, заложив руки за голову и не сводя взгляда с подруги. Чтобы не видеть этого пристального изучающего взгляда, Настя отвернулась и стала смотреть за окно. Там было ветрено, сквозь заросли ольхи, густых крон яблонь, берёз, пробивалось кусочками небо, покрытое как нарывами — хмурыми серыми облаками. Изредка поблёскивало солнце — то скрываясь, то появляясь вновь. И всё-таки в этом было что-то волшебное и красивое, по крайней мере, рассказ Вики воспринимался гораздо лучше, нежели под её пристальным взглядом. — Я решила пойти ночью, чтобы меня не заметили и не отметелили, если что. Мне безумно везло поначалу: ночь была светлая и ясная, бабушка отпустила меня гулять, думая, что я пойду на вечеринку или в местный клуб. Я без особых проблем пробралась на участок никем не замеченная: он зарос ещё больше, нежели в годы нашей бурной молодости; пройти к дому там можно только по тропинке от калитки до крыльца. Я, конечно, ей не воспользовалась: полезла через заросли кустарника и даже смогла пробраться до окна… Господи, лучше бы я этого не делала, а мирно бы сидела дома и… Но не важно, что было — то было. Просто я до сих пор не могу оправиться от того, что там увидела… — Вика, наконец, закрыла глаза. — Всё происходило при свете одной или двух зажженных свечей: в том доме всё равно нет электричества. И я видела эту ведьму… Такое могло происходить в фильмах, но не наяву. Эта стерва… она его привязала, посадила на цепь, в прямом смысле этого слова. Боже мой, что же она делала с ним в тот момент, это невозможно описать словами, а представить — только во времена «святой инквизиции». Знал бы хоть кто-нибудь… Я уверена, что это будет только между ними двоими, если, конечно, он однажды не взбунтуется и не… Короче, она просто издевалась над ним: била, орала, обзывалась, угрожала… если после её побоев он терял сознание, то обливала его водой и продолжала… Это было ужасно. Но ей это нравилось! Это обращение с ним, как с обычной дворнягой. Со сторожевым псом. И, знаешь, он всё-таки рассвирепел! И тогда я молилась богу, чтобы он не вырвался на волю: это было нечто… Огромные чёрные крылья, тело, непрестанно изменяющееся, то чернеющее, то приобретающее свой нормальный цвет и форму, то становясь каким-то звериным… Он издавал какие-то звуки, корча свою страшную морду и пытаясь разорвать ошейник. Ему было очень больно — я видела это по его всхлипам-крикам, по попыткам высвободиться, по тому, как быстро он терял силы… Мне было страшно, очень страшно! А эта ведьма только смеялась и кричала ему что-то зверское, нечеловеческое, оскорбляющее… А потом он начал успокаиваться, неожиданно и быстро: просто в один момент осел на пол, схватившись за голову, приняв свой человеческий облик, оставив лишь крылья. Жуть… Эта стерва выждала некоторое время, потом подошла и начала гладить его тело, совершенно не обращая внимания на крылья… потом вдруг стала… Господи, это страшно, это отвратительно, ужасно… — Вика села, открыв глаза и глядя за окно. — Всё я не видела, но мне хватило и части… Она… Она заставила его… Боже… До сих пор не могу забыть, как это существо… как они… — девушка резко взглянула на ошарашенную подругу:— Они трахались. Там. Она и это существо… Она использовала его именно с этой целью. И не боялась, что он начнёт бунтовать, наверное, из-за этого ошейника он так быстро терял силы… Я представить себе не могу, сколько это уже продолжается… Мне противно. Мне страшно. Я ненавижу их обоих: её за жестокость, а его за… приступы.

Она замолчала. Воцарилась нехорошая тишина. Настя пыталась осознать то, что только что услышала, понять и принять или не принять. Вика пыталась справиться с отвратительными воспоминаниями: каждый раз, как она это вспоминала, то перед глазами всплывала картинка, как крылатое существо и эта ведьма совокуплялись… По-другому это было назвать нельзя: она кричала, а он делал своё дело грубо и жёстко, как животное… Хотя, может быть, он и был животным. И потом — он без сил заваливался на пол, а через полчаса она отводила его на чердак. Он так напоминал труп, когда лежал там, на грязном полу, в тёмном углу…

— Это она… Велор не такой… — наконец сказала Настя. И чуть улыбнулась, хотя в глазах стояли слёзы. — Я тебе скажу, Вика, чтоб знала ты, что иногда ночь длится слишком долго, чтобы можно было её пережить. Чтобы стерпеть и не закричать. Чтобы упасть мёртвым и дожидаться, пока всё закончится… Надо уметь всё пережить, уметь ждать, уметь жить, когда от тебя все отвернулись, когда тебя все ненавидят… Надо уметь переждать ночь и встретить солнце… Просто ночь иногда бывает слишком длинной для одной незначительной жизни.

Валентина Александровна никогда не была женщиной чьей-то мечты: ни в возрасте двадцати пяти лет, ни тем более в возрасте сорока лет.