Это лето пахло по-особенному: немного приторно, немного затхло, но было в этом что-то загадочно издевательское, что-то такое, что заставляло настораживаться не только прохладными дикими ночами, но и полуденным пустынным зноем. Настораживаться и оглядываться в поисках причины этого внезапного и очень неприятного ощущения. Запах витал над домами, деревьями, травами, рекой… Этим летом было очень мало птиц, только вороньё; по улицам часто бегали крысы, а озверевшие собаки ловили их и терзали на части.
Добавить в моё избранное
85 мин, 47 сек 17712
Понимаешь? Мне нужен… кто-нибудь… Очень… — она вдруг странно всхлипнула и заплакала, как-то съёжившись. — Мне больно, Вик… Мне очень больно… и холодно… Как будто боль вызывает холод, а холод — боль… Он во мне, Вик… Он хотел её, а получил меня… И теперь… Теперь он как будто во мне… Мне страшно…
— Кто, Настя?— Вика осторожно дотронулась до щеки девушки и вытерла мокрую дорожку, оставленную слезой.
— Он…
Девушка вдруг зашевелилась и вынула вторую руку из-под одеяла. Осторожно, словно боялась. Словно вовсе не хотела этого делать. Руки у неё были тонкие, в царапинах и синяках, как, впрочем, и всё тело, а на одной — швы… Но это Вика заметила уже потом, когда смогла придти в себя после увиденного: в одной руке девушка сжимала ошейник. Шипастый собачий ошейник. С кровью на железных шипах.
— Настя… Господи… Откуда у тебя эта хрень?!
— Я его отпустила…
— Нет… Зачем?!
Настя внимательно посмотрела в глаза подруге: она была в ужасе, она боялась… и она плакала.
— … я, наконец, поняла, зачем ему крылья… он их достоин… они ему нужны… а этот ошейник только мешал… Велор…
— Девочка, его нельзя любить…
— Его нужно любить.
— Глупая. Ему это не надо.
— Я знаю… ему нужна только она… за неё он может убить…
— Что ты говоришь…
— То, чего никто и никогда не знал… Они убивают… Редко… Только когда находят друг друга… В остальное время им хватает собак, кошек и крыс…
— Ты о…
— Я говорю о них… Об этих зверях… Детях извращённой фантазии тьмы и бесшумного зла тишины… Ты же видела часть его… Ты рассказывала…
— Настя… Я…
— Я знаю, что ты боишься… что это тебе сниться почти каждую ночь… Вика, пожалуйста, останься со мной… На месяц, не больше… Это займёт всего лишь месяц… — она всхлипнула и сжала в руке ошейник.
— Что?
— Это…
— Ты… Настёна… нет… Ты же не…
— Нет, я не умру… Обещаешь?— в её уставших сонных, одурманенных глазах показалась надежда в обрамлении чистейшего отчаяния.
— Да, хорошо. Обещаю, — Вика улыбнулась сквозь слёзы, застилавшие глаза.
— Спасибо… — Настя закрыла глаза. — Большое спасибо…
Она просила месяц. Ровно месяц. И ей он был отдан.
Большего ей и не требовалось. Она бы и не смогла удержать это. Никто бы не смог. И этот месяц… Она спала целыми днями, периодически просыпаясь и глядя, как солнце переползает свой рубеж. Если оно было. Дождь удручал. Дождь убивал своим нереальным шелестом по воздуху и стуком по стеклу, по железному подоконнику. Он же не знал, какую боль может причинять. Никто ведь никогда не знает, какую боль может причинить. Никто. Совершенно никто.
Кроме него. Он знал, какую боль может причинить. Просто он не умел контролировать это. И поэтому она простила его. За всё простила. А ещё она просто и глупо его любила. За это она не могла простить только себя…
Анастасия…
Ей постоянно было холодно и больно, так, как никому ещё и никогда не было. Другие не понимали. Они не были ей, они не были такими, как она. И в них не было ощущения постоянного присутствия чего-то ещё. Его. Они не переживали того, что пережила она за те девять дней. За девять дней полусна-полуреальности, когда сон сменялся явью, а явь — сном. Когда граница просто стиралась, и приходил он. Такой же. Совершенно такой же, только сильнее, увереннее… Знающий не только свою силу, но и свои слабости. Знающий, чего хочет. И понимающий, зачем таким, как они, эти чёрные огромные крылья за крепкой спиной, в которую никогда и ни при каких обстоятельствах не вонзиться нож… Потому что они знают, что такое верность. Они не знают, что такое — нежность.
Потому что они — не люди.
Они лучше.
И они такие же…
Вике было страшно. Последние ночи она спала плохо: всё из-за документов, которые отдал ей доктор недели две назад. Об их содержании знала лишь она и, разумеется, этот врач. Больше никто. Обстоятельства постарались: остальные либо пропали, либо погибли… И это пугало.
Уже темнело. Вика боялась этого времени суток: ей всегда казалось, словно кто-то или что-то за ней наблюдает. Она почти ощущала его присутствие, но как только она пыталась сосредоточиться на этом чувстве или осознать его полностью — оно пропадало, так же неуловимо, как и появлялось. А потом возвращалось опять.
Девушка стояла перед уже знакомым подъездом и неуверенно вглядывалась в тёмное окно на последнем этаже. Она бывала здесь каждый вечер, навещая подругу, разговаривала с её доктором. И ещё ни разу она не говорила с родителями Насти, словно их и вовсе не существовало.
Да лучше бы так и было.
Вика вздохнула и поёжилась, когда ветер самовольно забрался ей за шиворот. Накрапывал мерзкий осенний дождь. С каждой минутой тьма сгущалась сильнее, принося с собой тишину, холод и пустоту.
— Кто, Настя?— Вика осторожно дотронулась до щеки девушки и вытерла мокрую дорожку, оставленную слезой.
— Он…
Девушка вдруг зашевелилась и вынула вторую руку из-под одеяла. Осторожно, словно боялась. Словно вовсе не хотела этого делать. Руки у неё были тонкие, в царапинах и синяках, как, впрочем, и всё тело, а на одной — швы… Но это Вика заметила уже потом, когда смогла придти в себя после увиденного: в одной руке девушка сжимала ошейник. Шипастый собачий ошейник. С кровью на железных шипах.
— Настя… Господи… Откуда у тебя эта хрень?!
— Я его отпустила…
— Нет… Зачем?!
Настя внимательно посмотрела в глаза подруге: она была в ужасе, она боялась… и она плакала.
— … я, наконец, поняла, зачем ему крылья… он их достоин… они ему нужны… а этот ошейник только мешал… Велор…
— Девочка, его нельзя любить…
— Его нужно любить.
— Глупая. Ему это не надо.
— Я знаю… ему нужна только она… за неё он может убить…
— Что ты говоришь…
— То, чего никто и никогда не знал… Они убивают… Редко… Только когда находят друг друга… В остальное время им хватает собак, кошек и крыс…
— Ты о…
— Я говорю о них… Об этих зверях… Детях извращённой фантазии тьмы и бесшумного зла тишины… Ты же видела часть его… Ты рассказывала…
— Настя… Я…
— Я знаю, что ты боишься… что это тебе сниться почти каждую ночь… Вика, пожалуйста, останься со мной… На месяц, не больше… Это займёт всего лишь месяц… — она всхлипнула и сжала в руке ошейник.
— Что?
— Это…
— Ты… Настёна… нет… Ты же не…
— Нет, я не умру… Обещаешь?— в её уставших сонных, одурманенных глазах показалась надежда в обрамлении чистейшего отчаяния.
— Да, хорошо. Обещаю, — Вика улыбнулась сквозь слёзы, застилавшие глаза.
— Спасибо… — Настя закрыла глаза. — Большое спасибо…
Она просила месяц. Ровно месяц. И ей он был отдан.
Большего ей и не требовалось. Она бы и не смогла удержать это. Никто бы не смог. И этот месяц… Она спала целыми днями, периодически просыпаясь и глядя, как солнце переползает свой рубеж. Если оно было. Дождь удручал. Дождь убивал своим нереальным шелестом по воздуху и стуком по стеклу, по железному подоконнику. Он же не знал, какую боль может причинять. Никто ведь никогда не знает, какую боль может причинить. Никто. Совершенно никто.
Кроме него. Он знал, какую боль может причинить. Просто он не умел контролировать это. И поэтому она простила его. За всё простила. А ещё она просто и глупо его любила. За это она не могла простить только себя…
Анастасия…
Ей постоянно было холодно и больно, так, как никому ещё и никогда не было. Другие не понимали. Они не были ей, они не были такими, как она. И в них не было ощущения постоянного присутствия чего-то ещё. Его. Они не переживали того, что пережила она за те девять дней. За девять дней полусна-полуреальности, когда сон сменялся явью, а явь — сном. Когда граница просто стиралась, и приходил он. Такой же. Совершенно такой же, только сильнее, увереннее… Знающий не только свою силу, но и свои слабости. Знающий, чего хочет. И понимающий, зачем таким, как они, эти чёрные огромные крылья за крепкой спиной, в которую никогда и ни при каких обстоятельствах не вонзиться нож… Потому что они знают, что такое верность. Они не знают, что такое — нежность.
Потому что они — не люди.
Они лучше.
И они такие же…
Вике было страшно. Последние ночи она спала плохо: всё из-за документов, которые отдал ей доктор недели две назад. Об их содержании знала лишь она и, разумеется, этот врач. Больше никто. Обстоятельства постарались: остальные либо пропали, либо погибли… И это пугало.
Уже темнело. Вика боялась этого времени суток: ей всегда казалось, словно кто-то или что-то за ней наблюдает. Она почти ощущала его присутствие, но как только она пыталась сосредоточиться на этом чувстве или осознать его полностью — оно пропадало, так же неуловимо, как и появлялось. А потом возвращалось опять.
Девушка стояла перед уже знакомым подъездом и неуверенно вглядывалась в тёмное окно на последнем этаже. Она бывала здесь каждый вечер, навещая подругу, разговаривала с её доктором. И ещё ни разу она не говорила с родителями Насти, словно их и вовсе не существовало.
Да лучше бы так и было.
Вика вздохнула и поёжилась, когда ветер самовольно забрался ей за шиворот. Накрапывал мерзкий осенний дождь. С каждой минутой тьма сгущалась сильнее, принося с собой тишину, холод и пустоту.
Страница 21 из 24
