Тоттен-штаффель «Уроборос»

Я делаю изрядный глоток, улыбаюсь.

— Мы видим, что подавляющее большинство представителей человечества бесконечно далеко от халкантийского идеала. Неравенство здесь заключается даже не в социальном положении, а в изначальных предпосылках. Люди не равны. А некоторые вообще не люди. Не всем суждено быть гениями. Мы можем видеть это собственными глазами. А что до идеалов… Знаете, мне нравится думать что хрен у меня размером тридцать сантиметров… Хотя на самом деле он на пять сантиметров меньше.

Повисает звенящая тишина. Ибис довольно крякает.

Лукисберг хлопает глазами, а потом расплывается в улыбке.

Все оживают.

— Блестяще, — говорит Лукисберг, хлопая ладонью о стакан. — Как выразительно! Правда, дорогая?

Последняя реплика предназначается Регине. Надо видеть ее лицо при этом «дорогая».

Ибис производит неимоверные усилия, чтоб обрести контроль над лицевыми мышцами.

Сильвия радостно хохочет.

Тина, кажется, ничего не поняла.

Еще одна ночь вдвоем. Тени падают на стену от огня в камине.

Я сижу на кушетке, завернувшись в халат, с незажженной сигаретой в руке, смотрю на Сильвию.

Она расхаживает от окна к двери, читает мою рукопись, хрустя большим зеленым яблоком. Светлые волосы распущены по плечам, а из одежды на ней только ажурные чулки и намотанный на шею шарфик. Тот самый — вульгарный, с искорками.

Я любуюсь, какая она грациозная, гибкая, нездешне загорелая.

— Ну? — спрашиваю я, ломая в пальцах сигарету.

Она делает небрежное движение рукой, мол не мешай. Читает дальше, мягко ступая по паркету узкими ступнями.

Наконец, дочитав, аккуратной стопкой складывает листы на краю стола. Садится на стул, поджав под себя одну ногу, смотрит на меня, задумчиво хрустя яблоком.

— Что скажешь?

— Хороший рассказ, — говорит она. — Но его никогда не напечатают.

На миг я чувствую себя на месте ее некрократического шефа. Ну, в том смысле, что кажется, будто с моим ртом тоже поработали ниткой и иголкой — не представляю, что ей сказать в ответ.

— Ох, Фенхель, — улыбается Сильвия. — Целуешься ты, конечно классно. Но как писателю-фантасту тебе еще многому предстоит научиться.

— В каком смысле?

— Ну, знаешь, есть такое специальное определение, как вистирская поэтика. Это когда ты пишешь про флюгов, всяких там мотыльков и гусениц и Винклопенские войны, а имеешь в виду то, что происходит у тебя за окном. Читал же Парагорьева? Вот он — в этом направлении особенно преуспел.

— Но ведь это не фантастика, — шепчу я. — Это все действительно было. На самом деле…

Сильвия смеется. Я смотрю на раскрошенную в клочья незажженную сигарету в своих пальцах, отряхиваю руки от табачной крошки.

— Ну да, — продолжает Сильвия. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Ты так сроднился с героями, пока все это писал. У меня такое было, когда я писала очерк про гриболюдов и целый месяц тусовалась в коммуне этих ребят. В курсе, что один из них консультирует самого Императора? Поговаривают, у него интрижка с Ее Величеством, да простятся мне эти речи…

Я не понимаю, о чем она говорит. В голове у меня крутится — не роман, а рассказ. Не мемуары, а фантастика.

— Хотя сам сюжет мне нравится. Четверо ребят, которые оказались в заднице мира, в гребаном аду, меж двух огней. И из-за их действий начинается война. И когда они возвращаются — никому уже нет до них дела. Это круто. Только тебе надо перенести происходящее ну… ну, например к рубберам. В эту их материковую Латоксу, как ее там по-научному… Лаалокль-Аатцль-Тцааяс! Язык сломать можно же! Если перенесешь сеттинг — есть шанс, что прокатит в издательстве.

— Наверное, — я устало потираю виски. — Наверное, я так и поступлю. Перенесу сеттинг. Да, ты совершенно права, Сильвия. Спасибо!

— Не грусти, Фенхель. И да, кстати… Слушай, у меня тут такие новости… Э-э-э, внезапные… В общем, я уезжаю из Яра на какое-то время.

— Что?

— Я уезжаю. Тот парень, помнишь? В «Саду», и потом — на премьере в «Грелке»?

— Похожий на дворецкого?

— Не знаю, уж на кого он похож, на твой тонкий писательский вкус… Но это Иванов-Индиана, профессор археологии… тот самый, да, не делай такие глаза! Он заведует в Изыскательном этнографической секцией и рулит всеми «полевыми» проектами. Он сделал мне одно предложение. И, забегая вперед… я согласилась.

— Руки и сердца?

— Смешно. Нет, речь идет об экспедиции по Сабинее. Земли, пострадавшие от Мора. Начиная с города Масочников — Маскавеллы. Эти ребята — потомки пострадавших от Мора, это их так ПРЕОБРАЗИЛО, что они почти никогда не снимают своих масок, город их стоит на воде и там каждый день — карнавал. И заканчивая Филинийскими островами. О том, во что превратилось тамошнее население — до сих пор известно только по слухам.