Тоттен-штаффель «Уроборос»

Тамара или не хочет замечать этого (что ей приличия?) или просто уже не замечает (что вообще тут, вашу мать происходит?)

Я имел несчастье изучить все ее ужимки на собственной шкуре. Рад, что вовремя порвал с ней и теперь, она кажется, вполне счастливо устроилась.

Налегаю на выпивку с утроенной силой. В какой-то момент оказываюсь на втором этаже галереи, опасно перегнувшись через перила, смотрю вниз, на зал, по которому бродит публика.

— Фенхель, лапочка…

Тамара умудрилась разыскать меня здесь. Интересно, как? Впрочем, у меня во внутреннем кармане нечто такое, что, как я подозреваю, она сможет разыскать даже в глубинах Яр-Инфернопольской Свалки, которую еще называют иногда Восьмым Ладийским Морем.

Взгляд ее полон ласки, обожания, света и радости, и мне прекрасно известно, что служит этому причиной, я видел это и раньше.

— Дружочек, а нет ли у тебя чуть-чуть гамибира для старой подружки?

— Черт, Тамара, за кого ты меня принимаешь? За уличного барыгу?

— Ну миленький мой Фенхелечек… Ну совсем чуточку, ты же знаешь, как эта штучка действует на твою кошечку?

— Ты больше не моя кошечка, забыла? Что по этому поводу скажет большой мертвый парень?

— Мы ведь ему не скажем, правда? — она проводит языком по черным губам. Язык проколот двумя сережками. — А смогу тебя отблагодарить, ты не сомневайся… Помнишь, как в старые-добрые?

— Старые и добрые давно закончились, подружка. Пришли молодые и злые.

Она нервно одергивает свисающую складку своей хламиды, кусает губу:

— Какого хрена? Будешь читать мне нотации?!

— Эта штука тебя прикончит.

— Плевать! Никто обо мне не поплачет, ха-ха!

— А как же мистер Растопи-мой-айсберг-крошка?

— Ох, да иди ты… Ненавижу тебя. Представить не могу, как я могла с тобой трахаться!

— О, это было довольно мило.

Сменяющая яростную гримасу улыбка делает ее похожей на хорошенькую гимназистку, немного бледную и слегка увлекшуюся экспериментами с маминой тушью (или, может быть, сапожной ваксой…

Я вспоминаю все ее истерики, все наши скандалы. Трижды у меня были из-за нее проблемы с полицией.

— Как там твой роман? — спрашивает она. Решила сменить тактику.

— Надо же, ты про него помнишь!

— Еще бы, — она заправляет в мундштук новую сигариллу. — Такая скука… Тебе всегда не хватало ярости. Страсти. Ты пишешь, как амеба. А для того, чтобы написать хороший роман — нужны яйца.

Мне смешно:

— Это вызов?

Беру ее за подбородок.

— Отстань, — она дергает шеей, отворачивается. — Секунду назад у меня внутри все кипело. Теперь между нами — снега. Запомни это! Все, не хочу с тобой разговаривать.

— Для чего ты рисуешь?

— Что?

— Для чего ты рисуешь? — повторяю я, мыслями находясь далеко-далеко отсюда. — Для чего тебе все это… картины, выставки. Просто от скуки или… не понимаю?

Она склоняет голову к плечу, думает. Забыла, что не хочет со мной разговаривать, забыла даже про свой ненаглядный гамибир.

— Для чего, — шепотом повторяет она. — Для того чтобы… ну, для того, чтобы быть услышанной. Чтобы зритель… Тот, кто увидит мои картины…

— Чтобы быть услышанной, — повторяю я эхом.

Мне кажется, что я нащупал что-то важное. Что-то, что не давало мне покоя все прошедшие дни, тревожило как монотонная зубная боль, сквозь пьяное марево, продолжало настойчиво звать.

Просто быть услышанным. Просто, чтобы тебя заметили.

Например, вы оказываетесь в заднице мира, в охваченной самумом пустыне, под палящим солнцем. И выкладываете на самой высокой точке, которую удалось отыскать — на развалинах какой-то фараоновской гробницы — знак своему брату-«летуну». Триангуляция.

Я здесь! Заберите меня!

И когда тебя не забирают… Когда даже элитный гвардейский отряд, ваша последняя надежда на спасение, терпит в пустыне первое, зато уж самое сокрушительное в своей истории поражение. Просто прекращает существовать, и остается от него один всадник — легендарный и непобедимый ярконник, но всего-навсего один.

И тебе приходится выбираться из ада, по территории противника, под огнем, по песку.

Каждому экипажу положен свой штандарт — одна из немногих ваших привилегий. Ведь все-таки вы армейская элита, хоть и с репутацией хуже арестантских рот.

И вот ты — все, что осталось от твоего штаффеля — обмотавшись под комбезом этим самым штандартом, пытаешься выбраться к своим.

Спустя много лет все это рикошетом отдается в твоей голове.

И что ты делаешь?

Днем ты пытаешься быть обычным человеком, самым нормальным из нормальных, ты сидишь в офисе своей конторки, придумываешь идиотскую рекламу, и тебе даже неплохо платят. А ночью — ночью ты берешь нож поострее…