Лес расступился и тропинка, совершив последний изгиб, вывела их к пляжу. Вместо хвойных игл под ногами шуршал теперь рассыпчатый рыжий песок.
Добавить в моё избранное
57 мин, 39 сек 13904
— Все понял, — говорю я, когда он замолкает. — Разрешите идти?
— Идите. До завтра можете быть свободны. Предоставляю вам внеочередной выходной… А вас, Спицына, попрошу остаться.
Пожав плечами, выхожу из кабинета замдиректора, иду к лифтам. Еду вниз, в подвальный этаж.
Взвалив ноги на стол, откинувшись на спинку кресла, я щелкаю пультом проектора.
На экране появляется рисунок.
Геометрическая композиция из линий, заключенная в круг.
Наверное, так могли бы изобразить «Витрувианского человека» первобытные художники. Так рисуют человеческую фигуру дети — палка, палка, огуречик. Но линии не по-детски правильные. Там, где у заключенного в круг«человечка» должна быть голова — две разомкнутых дуги и жирная точка между ними. Будто глаз.
Если долго смотреть на рисунок — начинает болеть голова, к горлу подкатывает тошнота.
Я окидываю рассеянным взглядом свой кабинет.
Слева от экрана угадывается в полумраке входная дверь, к которой приклеен плакат с размытым снимком НЛО и надписью «Мы не одиноки».
Справа от экрана висит карта РФ, истыканная цветными кнопками. Дальше длинный ряд металлических стеллажей, заставленных коробками и стопками папок. Через узкие окошки пробивается с улицы блеклый осенний свет, едва рассеивающий сумрак кабинета.
Раньше здесь располагался архив. Редкие сотрудники ФАБИНа, кому случалось заглядывать сюда, называют это место «Молчановской Кунсткамерой». В сущности, они правы.
Придя домой, вытряхиваю на кухонный стол содержимое большого бумажного пакета с логотипом закусочной «Хацунэ Мику». Ставлю в микроволновку харусамэ тамагояки, стеклянную лапшу с говядиной, омлетом и острой капустой. Беру из холодильника бутылку «Миллера». Покормив рыбок, некоторое время сижу перед выключенным компьютером, массирую виски, пытаясь собраться с мыслями.
Иду в соседнюю комнату, которая служит чем-то вроде тренажерного зала, совмещенного с кладовкой.
Вытаскиваю из шкафа с одеждой вместительную картонную коробку.
Откуда-то сваливается на меня футляр от ДВД, на нем девицы в кружевных чулках и шапочках с красным крестом: «Золотой фонд ХХХ: ДисПОРНсеризация старшеклассниц». Раскрываю футляр — вместо диска внутри фото в серых тонах, размытое из-за сильного увеличения — склон горы, камни и снег, и смутный обезьяноподобный силуэт. Убрав фото обратно, кидаю ДВД-шный футляр вглубь шкафа.
Вернувшись в спальню-кабинет, разбираю коробку:
Старые школьные благодарности, университетские конспекты, записные книжки, черновик дипломной, черновик второй дипломной, черновик монографии, жестяной кубок с гравировкой (за выдающуюся стрельбу на соревнованиях в Академии)…
Наконец нахожу, что искал — пухлый конверт, набитый снимками детских лет. Долго перебираю его, и вот, наконец:
На фото двое детей лет десяти, хмурый темноволосый мальчик и девочка с кудрявыми светлыми волосами. Сидят возле недостроенного песчаного замка.
Последняя Светина фотография.
Мне тогда никто не поверил. Я впервые увидел тьму, и она навсегда впечаталась в мое сердце, вместе с порывами ветра, звоном сосен и рябью на свинцовых озерных водах.
Но мне никто не поверил. Я был впечатлительный ребенок. А Света и ее родители — просто они куда-то уехали.
Лезу под стол. Вытаскиваю из-под него небольшую искусственную елку, составленную из светодиодов. Поставив ее на подоконник, включаю в розетку.
Выключаю большой свет, не раздеваясь, ложусь на кушетку. Лежу, смотрю, как перемигиваются в темноте цветные огоньки.
Подумав про забытую в микроволновке лапшу, про то, что опять забыл поужинать, проваливаюсь в сон.
Будит меня звонок городского телефона. На часах — полтретьего ночи.
В Зоологическом немноголюдно, будний день — редкие туристы, пара школьных экскурсий, несколько бесцельно шатающихся личностей.
Едва войдя в зал, я вижу его. Подхожу к витрине, останавливаюсь.
Стоим рядом и молча смотрим сквозь стекло.
— Вас не хватятся на работе? — спрашивает он.
— А вас?
В отражении витрины я вижу, как он улыбается неприятной лягушачьей улыбкой.
За стеклом выставлено нечто вроде отрезка толстого каната.
— Знаете, что это такое? — спрашивает он.
Пожимаю плечами.
— Китовый пенис. Удивительное животное кит, все-таки!
— Что вы хотите этим сказать?
— Просто интересный факт. У него там кость, вообразите.
Молчим.
У него лицо как из очереди к дантисту. Кажется, некая невыносимая, ставшая хронической, боль терзает его изнутри. Притом так долго, что он давно уже успел отчаяться, сойти с ума, спиться, завязать, и просто махнул рукой, свыкся.
Про себя я называю его «Хроник».
— Откуда взялась на пляже эта девица? — спрашиваю я.
— Идите. До завтра можете быть свободны. Предоставляю вам внеочередной выходной… А вас, Спицына, попрошу остаться.
Пожав плечами, выхожу из кабинета замдиректора, иду к лифтам. Еду вниз, в подвальный этаж.
Взвалив ноги на стол, откинувшись на спинку кресла, я щелкаю пультом проектора.
На экране появляется рисунок.
Геометрическая композиция из линий, заключенная в круг.
Наверное, так могли бы изобразить «Витрувианского человека» первобытные художники. Так рисуют человеческую фигуру дети — палка, палка, огуречик. Но линии не по-детски правильные. Там, где у заключенного в круг«человечка» должна быть голова — две разомкнутых дуги и жирная точка между ними. Будто глаз.
Если долго смотреть на рисунок — начинает болеть голова, к горлу подкатывает тошнота.
Я окидываю рассеянным взглядом свой кабинет.
Слева от экрана угадывается в полумраке входная дверь, к которой приклеен плакат с размытым снимком НЛО и надписью «Мы не одиноки».
Справа от экрана висит карта РФ, истыканная цветными кнопками. Дальше длинный ряд металлических стеллажей, заставленных коробками и стопками папок. Через узкие окошки пробивается с улицы блеклый осенний свет, едва рассеивающий сумрак кабинета.
Раньше здесь располагался архив. Редкие сотрудники ФАБИНа, кому случалось заглядывать сюда, называют это место «Молчановской Кунсткамерой». В сущности, они правы.
Придя домой, вытряхиваю на кухонный стол содержимое большого бумажного пакета с логотипом закусочной «Хацунэ Мику». Ставлю в микроволновку харусамэ тамагояки, стеклянную лапшу с говядиной, омлетом и острой капустой. Беру из холодильника бутылку «Миллера». Покормив рыбок, некоторое время сижу перед выключенным компьютером, массирую виски, пытаясь собраться с мыслями.
Иду в соседнюю комнату, которая служит чем-то вроде тренажерного зала, совмещенного с кладовкой.
Вытаскиваю из шкафа с одеждой вместительную картонную коробку.
Откуда-то сваливается на меня футляр от ДВД, на нем девицы в кружевных чулках и шапочках с красным крестом: «Золотой фонд ХХХ: ДисПОРНсеризация старшеклассниц». Раскрываю футляр — вместо диска внутри фото в серых тонах, размытое из-за сильного увеличения — склон горы, камни и снег, и смутный обезьяноподобный силуэт. Убрав фото обратно, кидаю ДВД-шный футляр вглубь шкафа.
Вернувшись в спальню-кабинет, разбираю коробку:
Старые школьные благодарности, университетские конспекты, записные книжки, черновик дипломной, черновик второй дипломной, черновик монографии, жестяной кубок с гравировкой (за выдающуюся стрельбу на соревнованиях в Академии)…
Наконец нахожу, что искал — пухлый конверт, набитый снимками детских лет. Долго перебираю его, и вот, наконец:
На фото двое детей лет десяти, хмурый темноволосый мальчик и девочка с кудрявыми светлыми волосами. Сидят возле недостроенного песчаного замка.
Последняя Светина фотография.
Мне тогда никто не поверил. Я впервые увидел тьму, и она навсегда впечаталась в мое сердце, вместе с порывами ветра, звоном сосен и рябью на свинцовых озерных водах.
Но мне никто не поверил. Я был впечатлительный ребенок. А Света и ее родители — просто они куда-то уехали.
Лезу под стол. Вытаскиваю из-под него небольшую искусственную елку, составленную из светодиодов. Поставив ее на подоконник, включаю в розетку.
Выключаю большой свет, не раздеваясь, ложусь на кушетку. Лежу, смотрю, как перемигиваются в темноте цветные огоньки.
Подумав про забытую в микроволновке лапшу, про то, что опять забыл поужинать, проваливаюсь в сон.
Будит меня звонок городского телефона. На часах — полтретьего ночи.
В Зоологическом немноголюдно, будний день — редкие туристы, пара школьных экскурсий, несколько бесцельно шатающихся личностей.
Едва войдя в зал, я вижу его. Подхожу к витрине, останавливаюсь.
Стоим рядом и молча смотрим сквозь стекло.
— Вас не хватятся на работе? — спрашивает он.
— А вас?
В отражении витрины я вижу, как он улыбается неприятной лягушачьей улыбкой.
За стеклом выставлено нечто вроде отрезка толстого каната.
— Знаете, что это такое? — спрашивает он.
Пожимаю плечами.
— Китовый пенис. Удивительное животное кит, все-таки!
— Что вы хотите этим сказать?
— Просто интересный факт. У него там кость, вообразите.
Молчим.
У него лицо как из очереди к дантисту. Кажется, некая невыносимая, ставшая хронической, боль терзает его изнутри. Притом так долго, что он давно уже успел отчаяться, сойти с ума, спиться, завязать, и просто махнул рукой, свыкся.
Про себя я называю его «Хроник».
— Откуда взялась на пляже эта девица? — спрашиваю я.
Страница 14 из 18
