Черная заря коммунизма

Раз красная власть порядков не ведает, и не следит за ним, то лучше тогда в лесах переждать время смутное, что творится вокруг, и носа не высовывать. Вот и сидят в лесах жители разрушинские. Зашли в леса глубоко, чтоб ни один изверг белый не достал их, и власть свою не показал, чтоб не бояться больше ночью глаза открывать, и лай собак, шум копыт слышать, как пить дать теперь спокойнее в лесах, чем в деревне.

Баба Прасковья подкинула дров в костер, и перевернула уже зажарившиеся свиные окорока. Запахло домом, кухней, теплом. В чаще на обширной поляне скопилась дюжина другая людей, наверное вся деревня оставшаяся здесь собралась. Лошади, впряженные в телеги, коровы, птица некоторая. Сейчас люди сидели около своих вещей и молчали.

— Что же вы люди, опечалились, чай живы все пока, и слава Богу. Места насиженные, всегда отстроить можно, а вот жизни не вернешь, — Прасковья встала перед костром, и огненные языки начали играть на ее фартуке в чехарду, бегая туда и обратно, — вы пока из повозок ограждения сделайте, деревяшек там разных наставьте, скотину заведите, а то ведь волков в лесу хватает, шасть и коровка уже того. Да и вам спокойнее будет вместе, ну же!

— Дело говорит Прасковья, вместе нам сейчас надо, тогда и переживем мы беду лихую. А ну мужики навалитесь, сделаем местечко не хуже дома пока! — Никодим Фомич первым потянул повозку на себя, показывая пример.

— Нет, ты не командуй, знаем, как ты с нами обращался, мельницу забрал, себя барином назначил, — народ запротестовал.

Никодим отпустил телегу и подошел поближе к остальным.

— Я понимаю вас, простите меня если можете, всякое было, не скрою этого, но и вы ко мне отнеслись как к врагу народа, а ведь мы с вами из одной деревни, у меня сады горели, пришел кто? Нет! Пущай, у жида этого все сгорит! На стадо щур напал, полечили, помогли мне? Нет! Хоть все пусть дохнет!

— Как же вы смеете в минуту тяжкую о своем вспоминать, теперь вы вместе, и былое кто помянет, тому глаз вон, — не на шутку рассердилась баба Прасковья, — протяни руку Иван Никодиму, пожмите ее, забудьте все и живите заново. Мельницы, стада, вы еще бандитами обвините, друг друга… все нет больше сил моих это слушать, давайте дело делать!

Мужчины занялись изготовлением ограды, женщины больше по домашним делам, вон молоко из под коровки несут, вон птицу для ужина общего потрошат, вон картошечки чистят, все работой заняты. Справно она идет, когда все вместе работают, как у лучшего умельца получается.

Странно одно, наблюдает за ними сейчас кто-то, глазами уставшими смотрит, дышит тяжело, волосы слипшиеся, грязные поправляет руками. За непролазным кустом сидит и думает, а о чем неизвестно. Кто знает, о чем думы его, о хорошем, или плохом? Что он сказать хочет, что сделать?

Отец Митрофан вышел на пригородскую площадь Москвы, где вовсю ходили люди, отдыхали, слушали музыку в исполнении духового военного оркестра. Священник среди них выглядел довольно необычно в черной рясе, с бородой, крестом серебряным. Понемногу он привыкал к такому количеству людей разных, и уже готов был начать.

— Очнитесь, братия, вы стали невольными рабами власти пришедшей на смену монархии, нынешний правитель Ленин, готовит вам страшную кару. Действуя волею Диавола, он создает непобедимую армию. Бесчисленные потоки мертвецов скоро хлынут в ваш город, отрекитесь от него. Ленин не должен быть вами поддержан, — отец Митрофан поднял над собой крест и показал его как знамение.

— Откуда этот пьяный, уберите, — завопила какая-то великосветская дама сидевшая на лавочке, и поедавшая крем-брюле, что принес ее спутник.

— Как такой сброд пускают, — добавил старик сидевший неподалеку, — еще и речи антикоммунистические говорит, на Ленина клевещет, куда городовые смотрят, когда надо их нет!

— Не понимаете, что говорите, — взмолился отец Митрофан, — пока не поздно опомнитесь, в вас сила народная, вы можете все исправить.

— Я родственница губернатора, я не буду терпеть подобные выходки, солдаты!— обронила девушка с книжкой.

Через дорогу переходил полк красногвардейцев с винтовками за спиной, и напевал какую-то песню. Один из них повернулся на крик людей, и остановил всех, и снял с плеча винтовку.

— Там кажется беспорядки…

В это время в музее сидел Авраам Айзикович и пил чай, просматривая свежие документы, что пришли недавно. Делая очередной глоток горячего напитка, он увидел, как к нему забежал запыхавшийся Емельян и отхлебнул изрядную порцию из его чашки.

— Что случилось, — надевая очки, спросил Рубинштейн.

— Батюшку Митрофана поймали… солдаты, много… повели куда-то … я на минутку по нужде отошел… потом крик… — не разбирая слов, лепетал Емельян.

— Как, это, что случилось?

— Он рассказывал всем о Ленине, о делах черных, но его никто не слушал, кричали все, пьяницей обзывали.

— Ну, как взяли?