Гнилое яблоко

— Идет. Я возьму нож. И коробку для шкуры.

— Да! Да, бери всё это! Мы должны угомонить эту ведьму, показать ей свое место.

Женя встал передо мной, взял мои руки и погладил мне пальцы:

— Для тебя, малыш, я сделаю все что угодно. Для тебя, и для нашей любви.

— Во имя любви!

— Да! Во имя любви я сделаю что угодно.

Он поцеловал меня. Я никогда не забуду этот поцелуй на морозе. От Жени пахло осенними, ноябрьскими розами, и какой-то замороженной, ледяной страстью. Это был аромат безумной любви.

И только сейчас я узнаю этот запах — запах склепа. Сырого, беззвучного, ледяного воздуха склепа.

Я полюбила психа.

Но лучше три месяца любить ненормального, чем всю жизнь — Бориса с его дурацкими стихами. Уж лучше короткая, но пылкая любовь, похожая на громадный костер, чем долгая и скучная, похожая на газовую горелку. За эти три месяца я испытала любовь в таком бурном ритме, что чуть не сошла с ума.

На следующее утро я позвонила Женечке и назвала ему адрес Гузели. Женя приехал во двор её дома. Нашел её подъезд. Нашел кота. Тот нежился на лавочке возле подъезда — огромный, откормленный сиамский котяра с ленивым взглядом. Женя подошел к зверюге, скормил ему кусок колбасы, погладил по голове. Кот сожрал и потребовал ещё. Женя взял его на руки. Дал ещё колбасы. Кот обнаглел, вальяжно разместившись на руках у Жени. Когда он понес кота на пустырь, располагавшийся рядом с двором, сиам даже не думал убегать или вырываться. Женечка зашел за стену, которая отделяла пустырь от двора, огляделся по сторонам. И сделал свое дело — вспорол коту горло. Убил его своим ножом из легированной стали. Животное сдохло моментально, но Женя для верности пронзил ему бока. Потом он стал откручивать ему голову — не отрезать, а откручивать. «Позвонки хрустели душевно. А сосуды, лопаясь, так бойко и весело фонтанировали алой кровью, что душа пела», — сообщал мне Женя. Открученную кошачью голову, из которой карандашом торчал переломленный позвоночник и, будто оборванные провода, висели сосуды, он аккуратно положил в коробку из-под обуви. Потом Женечка стал сдирать с кота шкуру. Шкура отделялась от мяса плохо, будто качественно приклеенные к стене обои, поэтому Женя положил в коробку лишь пару лоскутков свалявшейся от крови шкуры. После, поразмыслив, он добавил к этой посылке ещё и открученную кошачью лапку. Трупик укрыл снегом. Затем Женя аккуратно запечатал коробку, написал на ней маркером «ИЗ РОССИИ С ЛЮБОВЬЮ». И поставил её под двери Гузелькиной квартиры.

Потом он приехал ко мне. В тот же день мы умчались в Казань. До утра мы висели в клубе, после чего сняли квартиру и неплохо провели там ночь. А потом — ещё неделю. Эту неделю мы веселились, пьянствовали, дебоширили, сорили деньгами и признавались друг другу в вечной любви. В Бугульму мы вернулись ровно через восемь дней.

Я так и не узнала, как отреагировала Гузелька на посылку. Больше в школу я не ходила. Учебу пришлось забросить. Либо школа, либо Женечка. И я выбрала Его. Его, а не Дашу, не Татьяну, не этих занудных учителей. Я забыла всех и вся, только бы Его не потерять. Впрочем, зачем мне учеба? Я и так умная. Но главное — счастливая.

Прощай, школа! О тебе у меня остались только светлые воспоминания. Я ушла из тебя, и последний свой экзамен сдала. Я отомстила этой сволочи Гузели. Я своего добилась.

Вскоре мне приснился сон. Как мне показалось впоследствии, он был немного вещим.

Мне снился небольшой городок, лежащий в лощине меж двумя крутыми холмами. Его призрак, очертания которого плавали в густом, сером тумане, неприветливо зиял в утренней мгле крышами домов и макушками вековых сосен. Городок был безмолвен, словно это было вовсе не место, где живут люди, а некое кладбище, только вместо надгробий там чернели дома. Я шла по узкой тропе, которая спускалась к городку с пологого холма. Желтая хвоя мягко пружинила у меня под ногами. По обе стороны от меня располагались шеренги толстых сосновых стволов, своей мудрой безмолвностью черневших в утреннем тумане. Я шла рядом с ними, и будто боялась того, что они сейчас заговорят со мной, прогонят меня, или же выпустят из лесной глуши злобных, голодных тварей. Нервно озираясь по сторонам, я прибавила ходу и неожиданно оказалась в городке.

Тьма вокруг меня была какой-то чернильной, безмолвной, как всегда бывает при переходе ночи в утро. Домики, между которыми я шла, таращились на меня глазницами темных окон. Ледяной ветер шелестел жухлой листвой, еще не облетевшей с невысоких березок. Шелест этот был похож на шорох ткани, из которой шьют саваны для мертвецов. Во дворе одного из домов протяжно скулила издыхающая собака, в другом — тихо плакал ребенок, в другом — звенели цепи с тяжелыми звеньями и звал на помощь умирающий. За окнами следующего дома плакал домовой, ругались кикиморы, веселились бесы. Окна во всех домах были погашены, фонари побиты, и даже звезды спрятались подальше, лишь бы не сиять своим непорочным светом на этот мертвый городок…