Болезненная склонность к самоограничению и жестокая борьба за выживание среди окружавшей их дикой природы развили в них самые мрачные и загадочные черты характера, ведущие свое происхождение из доисторических глубин холодной северной родины их предков. Практичные по натуре и строгие по воззрениям, они не умели красиво грешить, а когда грешили — ибо человеку свойственно ошибаться — то более всего на свете заботились о том, чтобы тайное не сделалось явным, и потому постепенно теряли всякое чувство меры в том, что им приходилось скрывать. Говард Филлипс Лавкрафт «Картинка в старой книге»...
Добавить в моё избранное
50 мин, 2 сек 19440
Глаза его привыкли к темноте, он быстро оглядел комнату — голые стены, небольшой табурет рядом с его топчаном, грубо обструганные доски потолка. Ничего подозрительного и все же, что-то его разбудило — нечто заставившее его обливаться холодным потом, а сердце — бешено колотиться. Он еще не понимал в чем дело, но чувствовал опасность, разлитую в воздухе и оседавшую в каждой поре его тела ледяным туманом.
И тут он услышал. Хоть окно и было плотно закрыто ставнями, разбудивший его звук был столь громким, как если бы источник находился на расстоянии вытянутой руки от фриза. Как будто это в его комнате сейчас плакала навзрыд молодая женщина.
Всхлипы и стоны, доносившиеся снаружи, были столь жалобными, что Виллем дернулся встать и открыть окно, но тут же замер. Интуиция, развитая годами засад, облав и ночных схваток, угадывала скрытую угрозу в этом скорбном плаче.
Снаружи послышалось конское ржание, потом мужской голос, окликавший неведомую плакальщицу. И — кровь похолодела у Виллема в жилах — рыдания внезапно сменились хриплым ликующим хохотом, захлебывающимся от злого торжества. Послышалось хлопанье огромных крыльев, раздался полный ужаса крик, оборвавшийся на самой высокой ноте и вслед за ним хруст костей и омерзительное чавканье. Уже не думая об опасности угрожавшей ему самому Виллем распахнул ставни.
Черное небо испещряли яркие точки звезд, светила полная луна, от чего предметы отбрасывали причудливые тени. Виллем проследил за одной из них, казавшейся особенно странной, и не удержался от изумленного вскрика. Рука его метнулась к лежащему на табурете оружию, когда фантастическое, донельзя уродливое, существо взмыло ввысь. Рука с пистолетом вздернулась вверх, палец нажал на курок, стреляя в растворявшийся в ночном мраке крылатый силуэт. После нескольких выстрелов Виллем опомнился, сообразив, что их нужно приберечь для того, кто воспримет их более серьезно.
Быстро одевшись фриз, выскочил в коридор, где столкнулся нос к носу с О«Нилом.»
— Что случилось?— встревожено спросил он, — это ты стрелял?
— Где твоя девка?— спросил Виллем.
— В комнате спит — настороженно сказал ирландец, — а что тебе до нее?
— Она не плакала?
— Да молчит, как обычно-пожал плечами Патрик, — так что…
Не ответив, ван Хайн вошел в комнату и посветил свечой на сидевшую в углу девушку. Она спала и, похоже, не притворялась — грудь ее равномерно поднималась и опускалась, дыхание было ровным.
— Так что, черт возьми, тут случилось?— спрашивал ирландец, когда они вместе с фризом быстро спускались по лестнице, — я слышал крики и плач.
— Случилось то, о чем и предупреждали, — сквозь зубы процедил Виллем.
Внизу стояли все, кто сидел раньше — видимо не успев разойтись. Не было лишь одного из крестьян, а второй, белый как мрамор, запинающимся, срывающимся, на визг голосом что-то рассказывал собравшимся вокруг него постояльцам «Красного волка».
— Что это было Ганс?— настойчиво спрашивал у него священник, — что ты видел?
— О, Господи… там… там… — как заведенный повторял крестьянин. Трактирщик налил тут же полный стакан рома и дал его селянину, осушившему его залпом, захлебываясь и стуча зубами о стакан. Только тогда он мог выдавить хоть что-то осмысленное, но и даже односложные ответы давались ему с большим трудом.
… Франц пошел к лошадям… я задержался в дверях… когда этот плач… сестра моя плакала когда мелкой была… Франц окликнул… и тут как молния сверху… бледный как смерть… крылья как у самого Сатаны… как извивающиеся канаты, белые словно клубок червей… пылающий глаз… ярко-синий свет… Франц и двух шагов не успел пробежать… и о Бо-о-же, праведный на небесах эта тварь разом перекусила его пополам!
Последний вопль уже сорвался из последних сил и крестьянин, не в силах осознать пережитое грохнулся в обморок. Священник поднял глаза на трактирщика и тот угрюмо кивнул в ответ, вымолвив одно только слово.
— Снэллгейст!
Стоявший рядом торговец охнул, перекрестившись, это повторили Курт и священник. Даже Виллем, вздрогнул, услышав название, которое раньше считал лишь глупыми побасенками. Ирландец переводил недоуменный взгляд с одного человека на другого.
— Что за черт?— спросил он, — о чем, черт вас возьми, вы говорите?
— Ты лучше бы помолчал, ирландский пес!— с неожиданной яростью выплюнул Курт, — если бы ты не привел сюда эту тварь…
— Как ты меня назвал, ублюдок!? — мигом рассвирепевший ирландец, потянулся к оружию.
— Прекратите!— Виллем с удивлением посмотрел на возвысившего голос священника, — когда христиане ссорятся, Враг выигрывает битву. Как можете вы пререкаться, когда сатанинское отродье бродит вокруг аки лев рыкающий?
Все подавленно молчали.
— Отец, — Виллем запнулся, обращаясь к священнику.
— Доминик, сын мой, настоятель епархии Нойехайма и Кентукбурга.
И тут он услышал. Хоть окно и было плотно закрыто ставнями, разбудивший его звук был столь громким, как если бы источник находился на расстоянии вытянутой руки от фриза. Как будто это в его комнате сейчас плакала навзрыд молодая женщина.
Всхлипы и стоны, доносившиеся снаружи, были столь жалобными, что Виллем дернулся встать и открыть окно, но тут же замер. Интуиция, развитая годами засад, облав и ночных схваток, угадывала скрытую угрозу в этом скорбном плаче.
Снаружи послышалось конское ржание, потом мужской голос, окликавший неведомую плакальщицу. И — кровь похолодела у Виллема в жилах — рыдания внезапно сменились хриплым ликующим хохотом, захлебывающимся от злого торжества. Послышалось хлопанье огромных крыльев, раздался полный ужаса крик, оборвавшийся на самой высокой ноте и вслед за ним хруст костей и омерзительное чавканье. Уже не думая об опасности угрожавшей ему самому Виллем распахнул ставни.
Черное небо испещряли яркие точки звезд, светила полная луна, от чего предметы отбрасывали причудливые тени. Виллем проследил за одной из них, казавшейся особенно странной, и не удержался от изумленного вскрика. Рука его метнулась к лежащему на табурете оружию, когда фантастическое, донельзя уродливое, существо взмыло ввысь. Рука с пистолетом вздернулась вверх, палец нажал на курок, стреляя в растворявшийся в ночном мраке крылатый силуэт. После нескольких выстрелов Виллем опомнился, сообразив, что их нужно приберечь для того, кто воспримет их более серьезно.
Быстро одевшись фриз, выскочил в коридор, где столкнулся нос к носу с О«Нилом.»
— Что случилось?— встревожено спросил он, — это ты стрелял?
— Где твоя девка?— спросил Виллем.
— В комнате спит — настороженно сказал ирландец, — а что тебе до нее?
— Она не плакала?
— Да молчит, как обычно-пожал плечами Патрик, — так что…
Не ответив, ван Хайн вошел в комнату и посветил свечой на сидевшую в углу девушку. Она спала и, похоже, не притворялась — грудь ее равномерно поднималась и опускалась, дыхание было ровным.
— Так что, черт возьми, тут случилось?— спрашивал ирландец, когда они вместе с фризом быстро спускались по лестнице, — я слышал крики и плач.
— Случилось то, о чем и предупреждали, — сквозь зубы процедил Виллем.
Внизу стояли все, кто сидел раньше — видимо не успев разойтись. Не было лишь одного из крестьян, а второй, белый как мрамор, запинающимся, срывающимся, на визг голосом что-то рассказывал собравшимся вокруг него постояльцам «Красного волка».
— Что это было Ганс?— настойчиво спрашивал у него священник, — что ты видел?
— О, Господи… там… там… — как заведенный повторял крестьянин. Трактирщик налил тут же полный стакан рома и дал его селянину, осушившему его залпом, захлебываясь и стуча зубами о стакан. Только тогда он мог выдавить хоть что-то осмысленное, но и даже односложные ответы давались ему с большим трудом.
… Франц пошел к лошадям… я задержался в дверях… когда этот плач… сестра моя плакала когда мелкой была… Франц окликнул… и тут как молния сверху… бледный как смерть… крылья как у самого Сатаны… как извивающиеся канаты, белые словно клубок червей… пылающий глаз… ярко-синий свет… Франц и двух шагов не успел пробежать… и о Бо-о-же, праведный на небесах эта тварь разом перекусила его пополам!
Последний вопль уже сорвался из последних сил и крестьянин, не в силах осознать пережитое грохнулся в обморок. Священник поднял глаза на трактирщика и тот угрюмо кивнул в ответ, вымолвив одно только слово.
— Снэллгейст!
Стоявший рядом торговец охнул, перекрестившись, это повторили Курт и священник. Даже Виллем, вздрогнул, услышав название, которое раньше считал лишь глупыми побасенками. Ирландец переводил недоуменный взгляд с одного человека на другого.
— Что за черт?— спросил он, — о чем, черт вас возьми, вы говорите?
— Ты лучше бы помолчал, ирландский пес!— с неожиданной яростью выплюнул Курт, — если бы ты не привел сюда эту тварь…
— Как ты меня назвал, ублюдок!? — мигом рассвирепевший ирландец, потянулся к оружию.
— Прекратите!— Виллем с удивлением посмотрел на возвысившего голос священника, — когда христиане ссорятся, Враг выигрывает битву. Как можете вы пререкаться, когда сатанинское отродье бродит вокруг аки лев рыкающий?
Все подавленно молчали.
— Отец, — Виллем запнулся, обращаясь к священнику.
— Доминик, сын мой, настоятель епархии Нойехайма и Кентукбурга.
Страница 8 из 15
