Он думал, если не сказать — был уверен, что симпатичен ей. С момента их первой встречи прошло около полугода, в течение которых он смотрел на неё с часто бьющимся сердцем, писал ей смс-ки, проявлял многочисленные знаки внимания, но, вместе с этим, — собирался духом; однажды ему предстояло сказать всего лишь три слова, способных перевернуть его жизнь к лучшему.
Добавить в моё избранное
49 мин, 10 сек 10846
И совсем недавно поймал себя на мысли, что парня почему-то зовут Федей.
Катя замерла. Андрей прожал ручку и выпустил окно на себя. Порыв ветра обжёг и, в то же время, сладостно охладил его лицо. Художник испуганно отринул, потому что к руке прилип клок волос с черепушки Фёдора.
«И зачем трогал?»
Лампы весело подмигивали, то скрывая стены в секундной мгле, то возвращая их на место — это создавало иллюзию самовольного передвижения предметов обихода.
— Ты что тут делаешь?— на самом деле восьмиклассник беззвучно осведомился у кожи, напичканной переломанными костями:
— Почему ты меня преследуешь, Федя?
— Тебя жду, Андрей… — Катя улыбнулась невидящему Андрею и виновато потупила глазки.
— Меня ждёшь? — Художник, всё ещё на коленях, наклонился ниже к затылку убитого и, избегая опираться на что-либо, спросил мрачным тоном:
— А зачем?
Тёплое дыхание растопило ледок, наросший за окровавленным ухом, и превратил в кратковременный ручеёк-слезинку. Кровавая лужа тоже заимела тонкую-тонкую наледь. Создавалось ощущение, что вся эта школа — огромный холодильник с живым мясом…
Затылок, нежданно-негаданно, взмыл вверх, едва не расквасив нос любопытному Андрею.
И он словно впрыгнул обратно в своё тело, застывшее, будто в паузе, в окне, подался вперёд и умудрился сохранить нос целым. Отражение в зеркале и Фёдор («Фёдор… Почему Фёдор?») канули в небытие, и теперь Художник мог контролировать, вполне осознанно и по-своему, лишь одну ситуацию.
— Что ты там сказала?
Провал в памяти — кажется, так это называется?
Андрей совершенно не помнил, как вышел из школы. Не помнил, как благоухание школьной столовой сменилось воздухом, о котором так мечтал Андрей, изобилующим берёзой, липой и автомобильными выхлопами с соседнего Варшавского шоссе.
У дверей его поджидал трофей. За весь этот чёртов день, за одиночную уборку класса, за обледеневший труп Мальчика; за скотское поведение по отношению к товарищам.
После разговора на втором этаже этим утром Алексей принял извинения своего горе-друга, и Художник, в ответ на предложение помочь ему с уборкой, ответил отказом. Но сейчас он проклинал себя. Может, Федя бы и не пришёл, будь Лёша рядом? Может, Федя приходит в те моменты, когда Андрей более уязвим для…
Для чего?
Вот именно — для чего? Для чего весь этот маскарад со сбиванием его машиной, с ежедневным явлением в квартиру Андрея, для прихода в самые внезапные моменты?
Андрей не желал далее диспутировать на эту тему сам с собой, тем более что Катя оповестила о скором приближении к месту назначения.
— А вот и мой дом!
Художник вернулся в мир настоящего. Солнце слепило глаза, словно лазером, и приходилось защищать их рукой; тень служила будто повязкой.
Казалось, на весь путь до многоэтажки Андрей ослеп. Ни дороги, ни проплывающих детских площадок он не видел. Как бы то ни было, но обитала Катя через дорогу от его дома. Бок постройки примыкал к «Пятёрочке» и являлся как бы её старшим братом. Некоторые окна были открыты настежь. На натянутых верёвках сохло бельё. Белые майки стали ещё белоснежнее из-за попадающих солнечных лучей. День выдался на удивление ясным и погожим. Люди были добрее — не ударяли тебя плечами или нарочно не наступали на ноги.
— Ну, мне пора. Спасибо, что проводил, — от голоса, схожего с ангельским, защемило сердце. Андрей вручил подруге портфель, с тоской думая, что до их следующей встречи остаётся ещё целый вечер. Вечер, который Андрей запомнит очень надолго…
… Ребят на дворе не было совсем. Сооружения для игр выглядели как-то одиноко, отстранённо. Вообще, пейзаж был очень грустен и неказист, как прежде. Словно в оканчивающуюся весну посмела вторгнуться неделька бесснежной зимы со своими правилами, постоянными головными болями (этот нескромный подарок Андрей унаследовал от матери) и рано стирающимся днём. Радио, вещавшее на громкости, близкой к максимальной, звучало ни для кого. Стены в молчании внимали лившимся мелодиям и тоже о чём-то грустили. Вместе с Андреем.
И вот, когда он ощутил, что проваливается в беспамятство, затрещал телефон. Разом в трёх локациях: в отцовской комнате, в коридоре и в его «апартаменте». В пульт была вдавлена прорезиненная кнопка «Выкл.» Центр умолк, дисплей погас. Андрей поднёс телефон к уху, ожидая услышать Алексея:
— Здорово, Лё-ха!
— Андрей, привет. Это Катя.
«Вот те на!»
— Катя! Приветик. Как ты мой номер узнала?
— Как-то… — игриво ответила она. — Я вот чего звоню-то! Хотела спросить, почему твой класс такой… помягче бы выразиться… такой злой?
Андрей машинально нашёл глазами классную фотографию этого года. Весь состав с разными учителями вытянулся столбиками, как сурикаты в пустыне, и улыбались объективу фотографа. И не скажешь, что злые. Ребята — как ребята.
Катя замерла. Андрей прожал ручку и выпустил окно на себя. Порыв ветра обжёг и, в то же время, сладостно охладил его лицо. Художник испуганно отринул, потому что к руке прилип клок волос с черепушки Фёдора.
«И зачем трогал?»
Лампы весело подмигивали, то скрывая стены в секундной мгле, то возвращая их на место — это создавало иллюзию самовольного передвижения предметов обихода.
— Ты что тут делаешь?— на самом деле восьмиклассник беззвучно осведомился у кожи, напичканной переломанными костями:
— Почему ты меня преследуешь, Федя?
— Тебя жду, Андрей… — Катя улыбнулась невидящему Андрею и виновато потупила глазки.
— Меня ждёшь? — Художник, всё ещё на коленях, наклонился ниже к затылку убитого и, избегая опираться на что-либо, спросил мрачным тоном:
— А зачем?
Тёплое дыхание растопило ледок, наросший за окровавленным ухом, и превратил в кратковременный ручеёк-слезинку. Кровавая лужа тоже заимела тонкую-тонкую наледь. Создавалось ощущение, что вся эта школа — огромный холодильник с живым мясом…
Затылок, нежданно-негаданно, взмыл вверх, едва не расквасив нос любопытному Андрею.
И он словно впрыгнул обратно в своё тело, застывшее, будто в паузе, в окне, подался вперёд и умудрился сохранить нос целым. Отражение в зеркале и Фёдор («Фёдор… Почему Фёдор?») канули в небытие, и теперь Художник мог контролировать, вполне осознанно и по-своему, лишь одну ситуацию.
— Что ты там сказала?
Провал в памяти — кажется, так это называется?
Андрей совершенно не помнил, как вышел из школы. Не помнил, как благоухание школьной столовой сменилось воздухом, о котором так мечтал Андрей, изобилующим берёзой, липой и автомобильными выхлопами с соседнего Варшавского шоссе.
У дверей его поджидал трофей. За весь этот чёртов день, за одиночную уборку класса, за обледеневший труп Мальчика; за скотское поведение по отношению к товарищам.
После разговора на втором этаже этим утром Алексей принял извинения своего горе-друга, и Художник, в ответ на предложение помочь ему с уборкой, ответил отказом. Но сейчас он проклинал себя. Может, Федя бы и не пришёл, будь Лёша рядом? Может, Федя приходит в те моменты, когда Андрей более уязвим для…
Для чего?
Вот именно — для чего? Для чего весь этот маскарад со сбиванием его машиной, с ежедневным явлением в квартиру Андрея, для прихода в самые внезапные моменты?
Андрей не желал далее диспутировать на эту тему сам с собой, тем более что Катя оповестила о скором приближении к месту назначения.
— А вот и мой дом!
Художник вернулся в мир настоящего. Солнце слепило глаза, словно лазером, и приходилось защищать их рукой; тень служила будто повязкой.
Казалось, на весь путь до многоэтажки Андрей ослеп. Ни дороги, ни проплывающих детских площадок он не видел. Как бы то ни было, но обитала Катя через дорогу от его дома. Бок постройки примыкал к «Пятёрочке» и являлся как бы её старшим братом. Некоторые окна были открыты настежь. На натянутых верёвках сохло бельё. Белые майки стали ещё белоснежнее из-за попадающих солнечных лучей. День выдался на удивление ясным и погожим. Люди были добрее — не ударяли тебя плечами или нарочно не наступали на ноги.
— Ну, мне пора. Спасибо, что проводил, — от голоса, схожего с ангельским, защемило сердце. Андрей вручил подруге портфель, с тоской думая, что до их следующей встречи остаётся ещё целый вечер. Вечер, который Андрей запомнит очень надолго…
… Ребят на дворе не было совсем. Сооружения для игр выглядели как-то одиноко, отстранённо. Вообще, пейзаж был очень грустен и неказист, как прежде. Словно в оканчивающуюся весну посмела вторгнуться неделька бесснежной зимы со своими правилами, постоянными головными болями (этот нескромный подарок Андрей унаследовал от матери) и рано стирающимся днём. Радио, вещавшее на громкости, близкой к максимальной, звучало ни для кого. Стены в молчании внимали лившимся мелодиям и тоже о чём-то грустили. Вместе с Андреем.
И вот, когда он ощутил, что проваливается в беспамятство, затрещал телефон. Разом в трёх локациях: в отцовской комнате, в коридоре и в его «апартаменте». В пульт была вдавлена прорезиненная кнопка «Выкл.» Центр умолк, дисплей погас. Андрей поднёс телефон к уху, ожидая услышать Алексея:
— Здорово, Лё-ха!
— Андрей, привет. Это Катя.
«Вот те на!»
— Катя! Приветик. Как ты мой номер узнала?
— Как-то… — игриво ответила она. — Я вот чего звоню-то! Хотела спросить, почему твой класс такой… помягче бы выразиться… такой злой?
Андрей машинально нашёл глазами классную фотографию этого года. Весь состав с разными учителями вытянулся столбиками, как сурикаты в пустыне, и улыбались объективу фотографа. И не скажешь, что злые. Ребята — как ребята.
Страница 12 из 15
