Он думал, если не сказать — был уверен, что симпатичен ей. С момента их первой встречи прошло около полугода, в течение которых он смотрел на неё с часто бьющимся сердцем, писал ей смс-ки, проявлял многочисленные знаки внимания, но, вместе с этим, — собирался духом; однажды ему предстояло сказать всего лишь три слова, способных перевернуть его жизнь к лучшему.
Добавить в моё избранное
49 мин, 10 сек 10841
Но это не портило общей картины лица: настоящего, женского, неописуемо красивого. Глазки горели двумя яхонтами, губы словно были прорезаны остриём бритвы. Причёска изгибалась холмами и холмиками укладки. Через грудь, как натянутый над улицей плакат с рекламой, белела полустёршаяся фиолетовая надпись «I have 1000 faces».
«Оно и верно», — подумал Андрей. Ему казалось, что, какое бы злостное или, наоборот, чересчур впечатлительное выражение не завладело её лицом, она всегда останется Красавицей из Красавиц.
— Меня Катей зовут, — она отыскала батон хлеба — за ближайшим ящиком с грушами — и зажала подмышкой.
— А меня — Андрей. Для друзей я просто «Художник»
«Неужели я опять влюбился?»
Нет, это невозможно, твердил он, я не верю в феномен «Любовь с первого взгляда». Такого не было и никогда не будет! Для настоящих взаимоотношений надо получше узнать друг друга.
Неправда! В действие пришло альтер эго. Аксиомам ты можешь не доверять, а вот сердцу — обязан. Оно же так воспламеняется чувствами к ней. Не понимаешь, что ли?
«Стой!» — приказал себе вполголоса Андрей.
— Что?
— Не, ничего.
В том пяточке «Пятёрочки», где пребывали Андрей и Катя, повисло молчание. По пространству разлеталось «Пим… Пим… Пим… С вас — пятьсот двадцать рублей. Карточка есть?»
«Нет, вот вам пятьсот пятьдесят».
«Ага»
Ага… Ага… Ага…
«Уить? Уиууу!»
«Уить? Уиуу!»
ТРЕМС!
Андрей резво открыл глаза и догадался, что уже полчаса, как не спит. Темнота запрудила весь куб комнаты. Мысли нехотя шуршали в голове, как мыши, не стыкуясь одна с другой. Взгляд обосновался во тьме, и выступающие очертания стола, стульев и косо лежащих со вчерашнего вечера тетрадей с записанной, но не сделанной домашней работой не казались чем-то внеземным.
Боясь шевельнуться, Андрей перевёл взгляд со стола на открывшееся и сбившее неудачно поставленный стул окно, а затем — на ходящие ходуном деревья. Сразу почувствовал легкий ветерок, словно на него подули как на горячий суп, чтоб остыл.
Было тихо.
Ледяной, казалось, ворс впился в голые ступни Художника. Краешек одеяла был откинут, простыня светилась неоном. На подушке осталась вмятина от головы спящего.
«Ш-Ш-Ш… ИУ-У-Ш»… — запевали хором все деревья в округе. Это был один-единственный звук в храпящей Москве. Если не считать очень редко проносившихся на скорости 150-200 км/ч (ночью дозволено всё) автомобилей. Сейчас этот уголок города напоминал сонному Андрею, накинувшему на себя рубашку, чтобы не продрогнуть, глухую деревню в нескольких сотнях километрах отсюда, куда тот приехал к бабушке погостить.
Парень вплотную подошёл к выходу на балкон, и его лицо было мигом раздроблено на «инь» и«янь» границей света одноглазого хрустящего электроэнергией фонаря и тени напротив построенного дома — школы-интерната.
Пальцы с лёгкостью толкнули белую дверь на место; по ушам ударил скрип, тихо-назойливый, который и разбудил Андрея: «Уииии!» Потом Художник присел, щёлкнул затёкшими коленными суставами и возвратил стул на место — в темень письменного стола. Поправил тетради, для непонятного приличия сложил в стопку.
«Что я делаю?»
Постоял с минуту и подумал, чем бы себя занять. Но тут чётко ощутил нескончаемую, вот уже минут сорок, ноющую, как скрипка в руках первоклассника, боль в паховой области. Как будто подходящее занятие!
Ноги сами вошли в прохладные тапочки. Андрей стал шаркать по коридору, мимо телефона, досочки с номерами, ящичка с носовыми платками. Пустовавшая отцовская комната издавала призрачное свечение: смесь фонарного света и дорожки лунных бликов. Окна соседского дома все были чёрными квадратиками, как пустые глазницы черепа. Всё отдыхало от присутствия человека.
Практически всё.
Что-то всё-таки монотонно гудело. В кухне…
Это же холодильник!
Детские страхи не полностью выветрились. Это тебе не вонь, которая остаётся напоминанием, что в кабинете был такой-то класс. Их так просто не выдворишь сквознячком!
Помочившись, Андрей вставил ноги в тапки и теперь шлёпал ими, как ластами, на кухню. Сон попрощался с ним, и Андрея волновал вопрос: как заснуть? Знал, что это такое: бродить бесцельно по квартире, а потом лечь… и не смочь нагнать на себя даже слабую дремоту — чтобы хотя бы всё реальное расплывалось в надвигающемся нереальном. Как мать говорит в таких случаях?
«Андрюш, хочешь валерьяночки?»
«Не помешало бы»…
Горячая рука обняла шейку графина с кипячёной водой, сжала её и понесла к губам. Нёбо как будто обросло наждачной бумагой; это было невозможно. Нежная вода смягчила горло.
«Как же приятно!»
Вдруг тело скрутила судорога: сначала она сковала плечевой пояс, затем прыгнула в ноги. Из тряхнувшегося графина выплеснулось совсем немного и приправило рукав рубашки тёмным пятном.
«Оно и верно», — подумал Андрей. Ему казалось, что, какое бы злостное или, наоборот, чересчур впечатлительное выражение не завладело её лицом, она всегда останется Красавицей из Красавиц.
— Меня Катей зовут, — она отыскала батон хлеба — за ближайшим ящиком с грушами — и зажала подмышкой.
— А меня — Андрей. Для друзей я просто «Художник»
«Неужели я опять влюбился?»
Нет, это невозможно, твердил он, я не верю в феномен «Любовь с первого взгляда». Такого не было и никогда не будет! Для настоящих взаимоотношений надо получше узнать друг друга.
Неправда! В действие пришло альтер эго. Аксиомам ты можешь не доверять, а вот сердцу — обязан. Оно же так воспламеняется чувствами к ней. Не понимаешь, что ли?
«Стой!» — приказал себе вполголоса Андрей.
— Что?
— Не, ничего.
В том пяточке «Пятёрочки», где пребывали Андрей и Катя, повисло молчание. По пространству разлеталось «Пим… Пим… Пим… С вас — пятьсот двадцать рублей. Карточка есть?»
«Нет, вот вам пятьсот пятьдесят».
«Ага»
Ага… Ага… Ага…
«Уить? Уиууу!»
«Уить? Уиуу!»
ТРЕМС!
Андрей резво открыл глаза и догадался, что уже полчаса, как не спит. Темнота запрудила весь куб комнаты. Мысли нехотя шуршали в голове, как мыши, не стыкуясь одна с другой. Взгляд обосновался во тьме, и выступающие очертания стола, стульев и косо лежащих со вчерашнего вечера тетрадей с записанной, но не сделанной домашней работой не казались чем-то внеземным.
Боясь шевельнуться, Андрей перевёл взгляд со стола на открывшееся и сбившее неудачно поставленный стул окно, а затем — на ходящие ходуном деревья. Сразу почувствовал легкий ветерок, словно на него подули как на горячий суп, чтоб остыл.
Было тихо.
Ледяной, казалось, ворс впился в голые ступни Художника. Краешек одеяла был откинут, простыня светилась неоном. На подушке осталась вмятина от головы спящего.
«Ш-Ш-Ш… ИУ-У-Ш»… — запевали хором все деревья в округе. Это был один-единственный звук в храпящей Москве. Если не считать очень редко проносившихся на скорости 150-200 км/ч (ночью дозволено всё) автомобилей. Сейчас этот уголок города напоминал сонному Андрею, накинувшему на себя рубашку, чтобы не продрогнуть, глухую деревню в нескольких сотнях километрах отсюда, куда тот приехал к бабушке погостить.
Парень вплотную подошёл к выходу на балкон, и его лицо было мигом раздроблено на «инь» и«янь» границей света одноглазого хрустящего электроэнергией фонаря и тени напротив построенного дома — школы-интерната.
Пальцы с лёгкостью толкнули белую дверь на место; по ушам ударил скрип, тихо-назойливый, который и разбудил Андрея: «Уииии!» Потом Художник присел, щёлкнул затёкшими коленными суставами и возвратил стул на место — в темень письменного стола. Поправил тетради, для непонятного приличия сложил в стопку.
«Что я делаю?»
Постоял с минуту и подумал, чем бы себя занять. Но тут чётко ощутил нескончаемую, вот уже минут сорок, ноющую, как скрипка в руках первоклассника, боль в паховой области. Как будто подходящее занятие!
Ноги сами вошли в прохладные тапочки. Андрей стал шаркать по коридору, мимо телефона, досочки с номерами, ящичка с носовыми платками. Пустовавшая отцовская комната издавала призрачное свечение: смесь фонарного света и дорожки лунных бликов. Окна соседского дома все были чёрными квадратиками, как пустые глазницы черепа. Всё отдыхало от присутствия человека.
Практически всё.
Что-то всё-таки монотонно гудело. В кухне…
Это же холодильник!
Детские страхи не полностью выветрились. Это тебе не вонь, которая остаётся напоминанием, что в кабинете был такой-то класс. Их так просто не выдворишь сквознячком!
Помочившись, Андрей вставил ноги в тапки и теперь шлёпал ими, как ластами, на кухню. Сон попрощался с ним, и Андрея волновал вопрос: как заснуть? Знал, что это такое: бродить бесцельно по квартире, а потом лечь… и не смочь нагнать на себя даже слабую дремоту — чтобы хотя бы всё реальное расплывалось в надвигающемся нереальном. Как мать говорит в таких случаях?
«Андрюш, хочешь валерьяночки?»
«Не помешало бы»…
Горячая рука обняла шейку графина с кипячёной водой, сжала её и понесла к губам. Нёбо как будто обросло наждачной бумагой; это было невозможно. Нежная вода смягчила горло.
«Как же приятно!»
Вдруг тело скрутила судорога: сначала она сковала плечевой пояс, затем прыгнула в ноги. Из тряхнувшегося графина выплеснулось совсем немного и приправило рукав рубашки тёмным пятном.
Страница 7 из 15
